Адмирал Канарис - Карл Абжаген

По сообщению Гизевиуса, Гальдер рекомендовал Канарису подготовить покушение на Гитлера. Если фюрера больше не будет, то он, Гальдер, будет готов действовать. Не следует удивляться, что Канарис отклонил такое предложение. Существует большая разница между военным мятежом против тирана и убийством из-за угла. Ожесточение и чувство безнадежности еще не достигли той стадии, как два или три года спустя, когда даже глубоко религиозные люди после долгих месяцев внутренней борьбы преодолели угрызения совести и решились на убийство тирана. У Канариса к сомнениям религиозного характера примешивалось еще его внутреннее отвращение к любому виду насилия. Человек, который всеми силами сопротивлялся идее Гитлера сделать из разведки организацию убийц для уничтожения поляков или евреев, не в силах был решиться на подготовку убийства, пусть даже речь шла о Гитлере.

Это ответ на вопрос, почему Канарис, упрекавший генералов за их бездеятельность, не взял на себя руководство попыткой совершить государственный переворот. Мы еще раз хотим отметить это, так как немало людей утверждают, что Канарис был тщеславным человеком. По мнению большинства людей, кто в течение долгих лет работал вместе с ним, подобные утверждения беспочвенны. Правда, Канарис не был совершенно лишен человеческого честолюбия. Он любил, чтобы его работа была признана. Однако стремления выдвинуться вперед никто из его сотрудников не замечал. Уже его отношение к Остеру показывает, что для Канариса более характерным было оставаться в тени. Даже в молодые годы он никогда не проталкивался вперед. Когда он в 1926 году должен был выступать на заседании комиссии рейхстага, то это было не из-за стремления к известности. Работа в тишине, за кулисами больше отвечала его способностям и желаниям, чем выступление на общественном поприще. Тщеславным Канарис был в течение всей жизни только в деле, которому служил. Так, он не давал в обиду морской флот и приходил в ярость, если нападали на «его» абвер.

Следует заметить, что те люди, которые представляют себе Канариса как мрачного заговорщика, склонного к интригам, как о нем часто пишут, его не понимают. Конечно, у него была склонность применять нестандартные методы уже с того времени, когда он участвовал в нелегальном восстановлении военно-морского флота, и это было для его поста начальника военной разведки совершенно естественно и определялось потребностями его ведомства. Он также находил почти детскую радость в хитростях и маскировке своих действий. Но в период, о котором мы сейчас говорим, он уже был в мучительном разладе с собой, разрываясь между чувством долга высокопоставленного офицера вермахта и требованием совести, которая велела ему оказать сопротивление системе, в преступной природе которой он больше ни минуты не мог сомневаться. Канарис был вынужден вести двойную жизнь, пока был убежден в том, что его моральный долг оставаться на службе, потому что только там он имел шанс каким-то образом влиять на несчастье. Он должен был разделить свои действия с точки зрения своей совести на легальные и нелегальные (по отношению к господствующей системе). Шеф абвера стремился хорошо выполнять свои «легальные» служебные обязанности, пока они не требовали от него дел, которые он считал преступными. Он даже делал больше, чем от него требовалось, и всегда стремился противодействовать отдельным преступным акциям режима, насколько это было возможным, «нормальным» путем служебных ходатайств перед своим начальником Кейтелем. Это было особенно тогда, когда речь шла о мероприятиях и приказах Гитлера, которые касались вермахта, и если он мог хотя бы немного надеяться на то, чтобы повлиять через начальника генерального штаба вермахта на их отмену или изменение. В любом случае он стремился участвовать в усилиях, направленных на свержение правительства, отдельно от своей служебной деятельности, чтобы своими действиями не подвергать опасности существование разведки и жизнь подчиненных ему офицеров.

У нас есть свидетельство адмирала Бюркнера, который, будучи начальником отдела и позднее группы «Зарубежье», регулярно сопровождал Канариса к Кейтелю для обсуждения положения, которое в противоположность «колонне» у Канариса называлось также «большая колонна», о том, что Канарис на таких обсуждениях не скрывал своих мыслей. В совещаниях у Кейтеля обычно участвовали руководители ведомств, кроме Канариса, также генералы Томас и Рейнекеш, далее — от руководства штабом вермахта — обычно генерал Варлимонт, а также начальник юридического отдела верховного командования вермахта, начальник отдела министерства Леман. Канарис в таких случаях обычно очень открыто высказывал свои сомнения, говорил о своих впечатлениях от поездок в районы фронта и за границу. Он очень часто, — подчеркивает Бюркнер, — заводил разговор о тяжелом положении в Польше, обсуждал свои проблемы с СС и все то, что его еще мучило.

Независимо от этих обсуждений Канарис использовал каждую возможность для того, чтобы в разговоре наедине разбудить совесть Кейтеля и помочь ему противостоять непомерным требованиям Гитлера, которые были не совместимы с традициями вермахта и этическими взглядами большинства солдат. Довольно часто он жаловался своим сотрудникам на «чурбана» Кейтеля, к которому бесполезно обращаться, и все же он не прекращал своих усилий, чтобы таким путем добиться устранения несправедливости и абсурда.

В первые годы своей деятельности на посту начальника разведки Канарис пытался оказать личное влияние на самого Гитлера. Тот вначале питал слабость к Канарису, во всяком случае, уважал его исключительный интеллект. Канарис умел пустить в ход все свое личное обаяние и обладал способностью удивительно быстро успокаивать Гитлера, когда на него находили приступы гнева. Однако уже в 1938 г. он жаловался на то, что больше не имеет к нему доступа. Это было в дни судетского кризиса, в период, когда разведка оказала поддержку Генлейну, представлявшему умеренное направление, в его конфронтации с Карлом Германом Франком, которого подстрекал Гейдрих. «Если бы только Кейтель пустил меня к Гитлеру, — говорил он в эти дни в кругу своих руководителей отделов, — я бы его убедил». Позже, после начала войны, Канарис уже не слишком стремился к личным беседам с Гитлером. Он хорошо понимал, что было бесполезно стараться убедить с помощью фактов человека, охваченного манией величия.

Кроме того, он больше не мог рассчитывать на разговор с Гитлером тет-а-тет. Всегда при этих разговорах присутствовал Кейтель. Канарис был бы не против поговорить втроем, если бы Кейтель был подходящим собеседником, чтобы с распределением ролей изложить Гитлеру позицию вермахта или поговорить с ним о требованиях гуманности. Но Кейтель был способен лишь слепо исполнять приказы. Если он присутствовал на беседах с Гитлером, то всегда во всем соглашался с ним, что еще больше укрепляло того в его позиции. Такие переговоры втроем не имели для Канариса никакого смысла. Этим объясняется кажущееся противоречие между жалобой Канариса, что он не может пойти к Гитлеру, и утверждением Кейтеля во время допросов в Нюрнберге, что, мол, Канарис вместо того, чтобы пойти к нему, мог сам обратиться к Гитлеру. Из-за полного безволия Кейтеля перед Гитлером было совершенно бесполезно обращаться к нему с ходатайствами. Нельзя было быть уверенным в том, что он их вообще передавал Гитлеру, если чувствовал, что тому неприятно было их слушать. А те темы, которые затрагивал Канарис, как раз и были такого характера. Поэтому, когда Канарис при разговоре с Кейтелем драматизировал и преувеличивал сообщения в надежде тем самым его расшевелить, это ни к чему не приводило. «Чурбан» не шевелился.

Отношения Канариса с военным окружением Гитлера осложнялись также тем, что он не видел возможности наладить человеческие отношения с начальником оперативного управления ОКВ генералом Йодлем, который был ближайшим стратегическим сотрудником Гитлера. Между Йодлем, который был «только солдатом», беспощадным милитаристом чистейшей воды и атеистом, с одной стороны, и щепетильным, гуманным, мистически религиозным, оценивающим ситуацию большей частью чисто интуитивно Канарисом, с другой стороны, не существовало никакой духовной близости. Канарис испытывал невольный страх перед Йодлем, а тому начальник разведки казался непроницаемым мечтателем, даже шарлатаном. Гораздо лучше были отношения между Канарисом и Варлимонтом. Сотрудничество в период гражданской войны в Испании сблизило их. Варлимонт нравился Канарису как человек. Хотя другие считали Варлимонта слишком скользким и «напомаженным», для Канариса это не был повод для непризнания. Отклонение от молодцеватого прусского шаблона было ему скорее приятным. «Варлимонт хитрый парень, нестандартный офицер генерального штаба», — сказал он однажды. С его чрезмерной мягкостью и гибкостью Канарис примирился, потому что распознал острый ум Варлимонта. С этим офицером, компетентность которого намного превосходила средний уровень, он охотно беседовал. Он многое доверял ему в надежде, что сказанное таким образом дойдет до Кейтеля, а может быть, и до Гитлера. Кроме того, он ценил то, что Варлимонт, когда военная ситуация ухудшалась, не пытался ввести его в заблуждение, а говорил ему чистую правду. Только непосредственно перед концом деятельности Канариса на посту начальника разведки их отношения утратили эту взаимную искренность. Где-то в конце 1943 г. Канарис однажды сказал своим офицерам: «Теперь даже Варлимонт не говорит мне больше правду». Информации, хотя бы в общих чертах, об истинном положении дел на фронте и о планах руководства Канарис, естественно, придавал огромное значение. Не только потому, что это соответствовало его внутренней потребности быть как можно лучше информированным, но и потому, что разведка может работать в правильном направлении только в том случае, если она знает, каким целям она должна служить. Официально разведка совсем ничего не знала или знала очень мало о своих собственных стратегических планах; гораздо лучше она была осведомлена о своих противниках и их намерениях. Влияние разведки на проведение операций было совсем незначительным и в лучшем случае носило косвенный характер. Все те рассказы, в которых Канарис изображается как один из вдохновителей или даже мозговой центр немецкого ведения войны, являются сказкой, также, как и сообщения, из которых якобы следует, что он передавал планы военных походов через разведку военным противникам. Об этих планах разведка вообще знала только в общих чертах. О крупице истины в этих фантастических историях мы еще будем говорить.