Кот в сапогах, модифицированный - Руслан Белов

— Похоже, вас самого надо спасать, — сказала она и, прислонившись спиной к стене, вперила глаза в ярко горевшую лампу.

— Всех нас от чего-то надо спасать. Кстати как вы сюда попали?

— Там, внизу, — указала на противоположную стенку, — был проход. Сейчас он заложен кирпичом.

— Понимаю. Вы бродили с Эдичкой по замку, шли, болтая, из комнаты в комнату, потом обернулись и увидели, что кот исчез, а проход, только что преодоленный вами на четвереньках, заделан кирпичом.

— Нет. Вчера перед уходом Надежда Васильевна предложила мне выпить наливки… Больше я ничего не помню.

— Знакомый сценарий. А почему не попытались покинуть помещение? — указал я на проем в потолке.

— Во-первых, оно высокое — метра четыре — я бы не сумела подняться. А во-вторых, в проеме сидела крыса…

— Да, дела. Значит, возможностью наслаждаться вашим обществом я обязан крысе…

Наталья не слушала, она смотрела на лампочку, висевшую на уровне ее пояса.

— Вы что, огнепоклонница? — спросил я, соображая, как ловчее взобраться на трубу.

— Сначала она лопнет, соприкоснувшись с водой. А потом вода замкнет электроды, и мы оба умрем, — отстраненно проговорил свет моих очей, продолжая слепить глаза.

— Ну, зачем так пессимистично? — решил я оставаться на плаву. Вряд ли бы у меня получилось подняться к девушке с первого раза (представьте кавалера, не сумевшего в присутствии дамы сердца эффектно взлететь в седло, но плюхнувшегося под ноги свого горячего скакуна), да и не хотелось демонстрировать ей, несомненно, нежной особе, разлезшиеся лохмотья волдырей и побелевшие от воды ссадины.

— А вы, оптимист Карабас… — съехидничала, на секунду оторвав глаза от лампы.

— Конечно. Если бы вы знали, где я был час назад. И в какой компании.

— Где вы были час назад?

— Час назад я сидел в склепе без окон и дверей, полном аппетитных крыс, — она испуганно сжалась. — А теперь я имею возможность смотреть на вас…

— Играете во влюбленного рыцаря? — забыла она о крысах. — Как я от этого устала…

— Нет, мне и в самом деле приятно находиться в вашем обществе. С тех пор, как я увидел вас, я мечтал только о нем…

— О чем мечтали? — переспросила механически.

— О вашем обществе.

— Послушайте, влюбленный оптимист, я тут подсчитала, что через пятнадцать минут я, а теперь мы, умрем в конвульсиях… Видели в кино, как в ванную к нежащейся в пене жертве бросают электроприбор?

Вода уже подобралась к трубе.

— Видел, — сказал я, отметив это. Неприятное зрелище. Но, как вы сказали, я оптимист, и потому пятнадцать минут жизни для меня — это очень много.

Сказав, я вспомнил Надежду с ее экстремальным сексом. Увидел ее в искореженной машине, покачивающейся над пропастью. Увидел, как они с майором Мишей, повоевавшем во многих горячих точках, страстно любят друг друга; любят, забыв обо всем на свете, забыв о смерти, схватившей их железными объятиями.

Нет, все-таки любое отклонение, любая мания — это зараза. Стоит простаку напеть, образно выражаясь и в картинках, что кончик носа — это самая из самых эрогенных зон, так он сунет его, непременно сунет, куда намекнут, сунет при первом же удобном случае. Так и с Надеждой. Врала она, не врала про свои экстремальные экзерсисы, а ведь зацепила, заинтриговала, ведь уже формируется в голове мысль, пусть призрачная, как склонить любимую девушку к соитию на чугунной трубе, как все устроить, чтобы взаимный оргазм случился ровно за три секунды до убийственного электрического разряда.

Призрачную думу об устроении соития с любимой девушкой на чугунной трубе, прервала перпендикулярная мысль:

— А может, она, Надежда, специально нас здесь свела? В расчете, что я растленный ее рассказами, начну экстремальничать? И сейчас смотрит на меня сквозь глазок в потолке или стене, смотрит, потирая белы руки, потирая белы руки, потому что видит на моем лице тлетворное действие метастазов своего безумства? С нее станется…

Я обвел беспокойным взглядом потолок и стены помещения. Ничего похожего на глазок не обнаружив, вновь устремил внимание на девушку.

Вода добралась до трубы.

— Двенадцать минут до разряда… — проговорила она, как-то странно посмотрев. Может, и ей рассказывала Надежда о замечательно короткой жизни и необыкновенной смерти майора Миши? Оргазм — это ведь тоже разряд, но сексуальный. «Нет, — никакой любви на краю, — подумал я. — Надо что-то придумать. Ау-у! Судьба-спасительница, где ты?»

Судьба не откликнулась. «Ушла со стадиона, посчитав мой матч с жизнью безнадежно проигранным», — вздохнул я. И, решив занять освободившееся место, то есть сам стать кузнецом своего счастья, принялся за дело:

— Милая Наталья… — и был прерван:

— Называйте меня просто Натальей.

Я собирался сказать, что никакого разряда не будет, так как в нужный момент можно оборвать провод (и остаться вдвоем в кромешной темноте!), но высокомерность девушки меня остановила.

— А как вас зовут, маркиз? Вы не представились… — спросила сладко, увидев, что лицо мое насупилось.

— Вы не помните? — обиделся я вторично. — Когда-то мы знакомились в моей квартире…

Вода покрыла ее ступни.

— Припоминаю… Что в вашей квартире, — виновато улыбнулась, и обида ушла.

— Зовите меня Женей, — подплыл я поближе к ее ногам.

— Очень приятно. Вы хотели мне что-то предложить?

— Да. У меня к вам нескромное предложение… До электрического разряда одиннадцать минут…

— Вы нахал, — бросила она, несомненно, читавшая известный роман Коэльо, в котором совершенно несправедливо утверждается, что одиннадцать минут — это среднестатистическая продолжительность цикла плотской любви.

— Да нет, вы меня неправильно поняли, — неожиданно для себя покраснел я. — Нескромность моего предложения заключается в том, что на первом свидании с вами я осмеливаюсь… я осмеливаюсь пригласить вас к себе, в свой уютный и более-менее сухой склеп, совершенно лишенный электричества в любом его выражении, ну, может быть, за исключением статического…

С каждой минутой, проведенной в обществе этой необыкновенной девушки, моя душа прекрасно менялось, и потому упоминание статического электричества, возникающего в результате трения двух тел, заставило меня покраснеть больше.

Подумав, Наташа солдатиком спрыгнула с трубы, уже скрывшейся под водой. Порадовавшись, что лампочка от брызг не лопнула, я мигом стащил с себя брюки; она неприятно этому удивилась, и мне пришлось объяснять, что такси мы взять не сможем, и потому в мою уютную холостяцкую квартирку придется ползти пешком по весьма горячим трубам.

После того, как почти вся моя одежда переместилась на тело девушки, мы поднялись в короб и поползли ко мне. Крысьи тушки, заготовленные Эдгаром на черный день, можно уже было нанизывать на веревочки, как вяленую рыбу.

47. Я — «милый»!

Я испытывал крайние муки, представляя, как труба с перегретой водой жжет нежное тело девушки. Бог со мной, я мужчина, что мне ожоги? но представлять, как ее тело краснеет и покрывается волдырями, было выше моих сил. Поэтому я говорил без умолку, читал стихи Окуджавы («И в день седьмой, в какое-то мгновенье, она явилась из ночных огней»), рассказывал истории из своей безалаберной жизни. Может быть, именно из-за этого мы попали не в мою холостяцкую темницу, а совсем в другое место.

Мы попали в помещение, весьма похожее на то, из которого бежали. Воды в нем не было, зато на чугунной трубе сидел бесценный кот Эдичка.

Сидел и самозабвенно умывался.

Наталья обрадовалась, бросилась к нему, взяла на руки. Отметив, что, благодаря изящному телосложению, она избегла ожогов, я хотел предаться унынию (опять я третий лишний!), но, мягко говоря, ревнивый взгляд, брошенный на кота, переменил мое настроение полностью. Почему? Да потому что на его довольной мордочке, я увидел маленькое черное зернышко. Подойдя, я снял его пальцем, переместил в рот, попробовал.

Да, это была икринка. Икринка осетровых рыб. Судя по сытому выражению глаз, именно ее братья и сестры теснились в желудке моего домашнего животного.

— Икра, черная икра. Он ее ел минут пятнадцать назад, — забегал я глазами по комнате.

Ничего похожего на сине-черную банку с изображением осетра, не обнаружилось. Не было и раздаточного окошка, из которого он мог получить подкрепление своим силам.

Наталья, обернувшись ко мне, увидела озабоченное лицо, потом то, что сотворило с моим телом труба с горячей водой. Опустив кота на пол, она присела, по-детски испуганная, передо мной на колени, присела растерянно, не зная, что делать. Обозрев себя, я порадовался, что труба по дороге туда была крайней справа, а по дороге оттуда — такой же слева. Если бы она, возвышавшаяся над другими, шла посередине, то жить дальше мне не было бы смысла.

Но посередине шла холодная, и я мог радоваться кислому выражению, появившемуся на лице Эдички. Этому выражению было от чего возникнуть — впервые за все время наших коллективных отношений Наталья предпочла меня, но не его.