Заговор в золотой преисподней, или руководство к Действию (Историко-аналитический роман-документ) - Виктор Ротов

В этой обойме — Николай Второй, Столыпин, Коковцев, Витте, Распутин и мельтешащий между ними Симанович — и хотелось повнимательнее рассмотреть фигуру Распутина.

Что объединяет этих разных по характеру и социальному положению людей? Прежде всего — широта мышления. Государя — в силу своего верховенствующего положения, природного ума и заложенного в него особым воспитанием мировоззрения. Столыпина — в силу его высокого положения, выдающегося природного ума, ответственности русского государственного деятеля, мыслящего как истинный патриот своей Родины. Коковцева — в силу недюжинного природного ума, изумительной порядочности и честности, ответственности государственного деятеля, мудрости и приверженности великим начинаниям Столыпина.

И, наконец, Распутина — тоже в силу его мужицкого природного ума, большой жизненной школы, силы воли, характера и веры в свое необычное предназначение. Мыслящего, во многом, категориями патриота своей Родины.

Симановича — в силу тонкого прагматического коммерческого ума, преданности еврейской идее, пренебрежения средствами в достижении целей. Плюющего на судьбы земли, вскормившей его и его потомков, как и единоверцев.

Эти люди жили и мыслили широко, действовали активно. Часто в строго заданном направлении. Кроме, может быть, Распутина. Потому что он, как в разговоре, так и в делах, перескакивал с одного на другое. Тем не менее.

Государь, чтобы Россия была великой и сильной; Столыпин, чтобы государство было великим и сильным; Коковцев, чтобы государство было великим и сильным; Распутин (?..); Симанович всю свою энергию, всю свою дьявольскую хитрость, все средства направлял на ослабление России, на развал государства. В этом ему неосознанно, а скорее всего в силу зависимости от него содействовал Распутин.

Вообще‑то я вынес такое впечатление, что он все‑таки поддерживал Государя, укрепляя его дух. Даже тогда, когда был не согласен с его решением. Например, в объявлении войны Германии. Да и в еврейском вопросе. Сначала интуитивно, а затем и сознательно заботился о величии и благополучии державы. Хотя неосознанно вредил России. В этом смысле он был одновременно созидателем и разрушителем. Он это понимал, иногда даже бунтовал, как свидетельствует Симанович, но его быстро приводили в чувство напоминанием того, кому он обязан своим благополучием. В разных ипостасях видится этот мужлан, по — разному смотрится. Но ярче всего, мне кажется, в роли народного заступника. По крайней мере эту роль он играл пе менее самозабвенно, чем роль кутилы и сердцееда. Всегда, всюду, перед всеми он непременно ходатайствовал прежде всего за простых людей. Последнее время, по свидетельству современников, жалоб и прошений от народа ему поступало больше, чем царю и царице.

«Царица, — замечает по этому поводу Симанович, — этим явлением была сильно обеспокоена. Она старалась, насколько это только было возможно, выполнять все поступающие просьбы, — и с циничной непосредственностью признается: — Мы старались это обстоятельство использовать для наших целей и советовали многим, к нам обращавшимся, подавать прошения царице, будучи уверены, что эти прошения будут удовлетворены».

Неважно — на пользу они государству или во вред. Как было с аферистами, поставившими крупную партию сахара немцам через Персию. В результате чего получалось, что воюющая с Германией Россия подкармливает Германию же. Симанович без тени смущения описывает, как он «спасал» от суда затейников этой аферы Зива и Хепнера. При помощи тогдашнего обер — прокурора Сената Добровольского и, естественно, Распугана. Они просто-напросто ошельмовали перед царицей генерала Батюшкина, председателя комиссии по расследованию дела Зива и Хепнера. И — таки добились прекращения судебного преследования.

В этом и во многих подобных делах по вызволению из-под стражи или суда всякого рода воров и аферистов, действовавших подчас во вред государству, роль Распутина никак не назовешь патриотической. Мало того, имея свой личный интерес от всех этих «добрых дел», его участие выглядит просто преступным. Но все это, по его мнению, было житейскими мелочами по сравнению с тем, что во всей стране, от края и до края, беспросветно бедствуют миллионы и миллионы простых людей. Это было его главной мыслью и болью. И это он стремился донести до сознания царя, внушить ему сострадание и склонить к участию в судьбе народа. В этом он чувствовал свою главную и необоримую правоту. И находил понимание со стороны царя. И чтобы бороться за эту свою правоту, он так же, как и Симанович, не стеснялся в средствах. И удивительно, что ему многое удавалось. Тем более удивительно, что он не обладал чинами, не занимал высоких постов. А был обыкновенным российским крестьянином. Он отлично понимал, что если б не Симанович с его связями, деньгами и изворотливостью, то он погряз бы в долгах и трущобах. Вот почему он закрывал глаза на проделки еврейской общины, хотя и видел явный вред от их деятельности русскому государству, обществу.

Главным мотивом движения его души было сострадание простому человеку. И ненависть к тем, кто его угнетает. Этих он презирал и унижал как мог. Особенно представителей высшего света. Эту пустопорожнюю, никчемную публику, погрязшую в роскоши и безделье. В них он видел главную причину того, что общество захлестнуло помоями сплетен и склок, оплело паутиной наветов и зависти, предательства и шкурничества. Он сам ненавидел лицемерных царедворцев и чинуш и изо всех сил внушал эту ненависть царю. Которому были созвучны эти его мысли. Царь видел низость окружающего его общества глазами старца, а потому так легко поддавался его внушениям. С одной стороны, о подлости высшего света, с другой — о нрав ственной чистоте простого народа. Царица прямо говорила окружающим, что простой народ, откуда вышел и сам Григорий, ближе к Богу, а потому она верит ему больше, чем коленопреклоненным царедворцам. Царь был того же мнения. А потому никто не мог его разубедить в том, что Распутин является тем мессией, который оградит и спасет его и его семью от злых сил.

Из доступных теперь свидетельств о Распутине можно составить довольно точное представление о его личности. И не только как о шарлатане, буйном гуляке, бабнике, но и как о политике, мыслителе и даже литераторе. И тут нам предстанет человек, который действительно становится в ряд таких, как царь Николай, Столыпин, Коковцев.

История делает отбор по своей особой логике и, видно, не зря подняла этого человека на гребень самой большой волны общественной и государственной жизни того времени.

Оставим в покое такие черты Распу тина, как «пьяный грязный мужик, который проник в царскую семью, назначал и утвольнял министров, епископов и генералов, и целое десятилетие был героем самой скандальной петербургской хроники». Посмотрим на него с другой стороны и немного благосклонно.

Распутин никогда, ни при каких обстоятельствах не поднимал руку на человека. Даже в драке, когда на него нападали. Он спасался бегством. Или воздействовал на человека волевым словом и взглядом. Далее когда нищенка Гусева в его родном селе Покровском вспорола ему ножом живот, он не стал отбиваться от нее, хотя мог убить одним ударом кулака, а, подхватив вываливающиеся кишки свои, пустился наутек. И только видя, что покушавшаяся догоняет его, чтобы нанести еще удар ножом, он схватил полено и выбил у нее нож из рук. А мог и по голове ударить. Мало того, когда односельчане поймали эту Гусеву и хотели учинить над ней самосуд, Распутин попросил мужиков не делать этого.

Его бывшие друзья иеромонах Ггрмоген и архимандрит Феофан с блаженным Митей Козельским избили его, а Митя пытался даже оскопить его ножницами. Он вырвался и убежал от них. И ничего не стал предпринимать против них, хотя стоило ему одно слово молвить царю, и их всех постигла бы тяжелая участь. Правда, это слово за него сказала царю Анна Вырубова. И Феофан, бывший духовный наставник царской семьи, первый, кто приютил его в Петербурге, был тотчас выслан из Петербурга. Гермогена поймали в бегах на Москву и тоже удалили в монастырь. Но сам Распутин никак не вредил им.

Крестьянам, устроившим ему автомобильную аварию по подговору того же Илиодора, он дал денег и отпустил с миром.

Покушавшегося на него жениха его дочери Марьи грузина Пхакадзе он остановил взглядом и окриком: «Ты хочешь меня убить, но твоя рука не повинуется!» И Пхакадзе выстрелил не в него, а себе в грудь.

Можно подумать, что он был просто трусоват, раз не мог или страшился постоять за себя. Ничего подобного! Он шел судьбе навстречу с открытым забралом, без тени сомнения в своей правоте. Перед убийством он чувствовал, что над ним сгущаются смертельные тучи и что ему готовят ловушку. Тем не менее, он принял приглашение князя Юсупова. И как его ни отговаривали, как ни предостерегали, как ни охраняли под личным контролем министра внутренних дел Протопопова, он ускользнул из дому и был в назначенный час там, где его ждали. Он сделал свой последний шаг навстречу судьбе, ничуть не сомневаясь в своей силе, в своей правоте мирного, неагрессивного человека.