Проверка на дорогах. Правда о партизанской разведке - Георгий Иванович Пяткин

нам ее не пустили. К счастью, бабушка ухитрилась все листовки незаметно выбросить в уборную. Это нас и спасло, а то бы всю семью расстреляли.

Когда меня в детстве кто-нибудь обижал, я горько плакала, а когда немцы били, не издала ни единого звука. Только закрою глаза и крепко сожму губы. Страшно было, слов нет. И сейчас в дрожь бросает, как вспомню. Я только одно знала: пусть мучают, расстреливают, но ничего им не скажу.

Потом – какой это был день, не знаю – привели нас в канцелярию, отдали бабушке паспорт и сказали, чтобы мы немедленно убирались. Мы чуть ли не бегом все двенадцать километров пробежали. В тот день, когда возвратились, мама заметила, что у меня появились седые волосы, и долго я ходила будто деревянная.

Прошло много лет. Однажды идем мы с Марией Орловой по Пскову, навстречу нам мужчина. Она меня спрашивает:

– Ты его раньше нигде не встречала?

– Что-то не припомню.

Тогда она мне и рассказала, что во время оккупации он по заданию партизан служил в полиции в Воронцове, куда нас с бабушкой посылали и где нас арестовали. Оказывается, шли-то мы тогда как раз к нему.

Было мне в ту пору одиннадцать лет…»

Птичка-невеличка

Маленькая, проворная Лида Павлова в свои девятнадцать лет казалась совсем еще девочкой. И партизанская кличка для нее как-то сразу придумалась – Перепелкина. А чтобы разнобоя не было, добавили имя Галка. Она и в самом деле была немного похожа на птичку. Невеличка уже пороху успела понюхать.

Во время войны с белофиннами юная телеграфистка железнодорожной станции Псков служила в армии, была в нескольких километрах от переднего края.

– Поэтому, когда началась Отечественная война, – рассказывала мне Павлова, – я сразу же отправилась в Псковский горвоенкомат. Прихожу туда – батюшки-светы, возле стола дежурного толпа мужиков, не подойти. Пришлось поработать локтями. Предъявляю мобилизационное предписание.

– Доченька, ступай к маме! – выкрикивает кто-то из толпы. Смеются. Мне же не до смеха.

– Нам тут с мужчинами не разобраться, – сердито говорит дежурный, – а детский сад по другому адресу.

Я действительно ростом особо не вышла, но очень обидно мне стало. В слезах ушла на свой телеграф. Вторую попытку сделала уже в Луге. Туда я прибыла с последним составом, который ушел из Пскова 7 июля. Дело в том, что там по мобпредписанию находился запасный пункт моей явки. Как только остановился поезд, я бегом в райвоенкомат. Но повторилась та же история: и здесь со мной не пожелали возиться.

Наступила ночь, светлая, теплая. Доплелась я до какого-то скверика, усталая, голодная, села на скамейку и уснула. Сколько проспала – не знаю. Наверное, недолго. Разбудил меня патруль. Расспрашивать ни о чем не стали, а сразу отвели в комендатуру. Я там все о себе и рассказала. Выслушали меня, накормили и уложили спать.

Утром привели меня и еще несколько человек в райком партии. Поначалу удивилась: почему именно сюда? Потом махнула рукой ладно, лишь бы поскорей определиться.

Вызывали нас по одному. Наступила и моя очередь. Беседовал со мной человек средних лет в гражданском костюме. Себя не назвал, а все больше меня расспрашивал – где росла, чем занималась, есть ли родные. И вдруг неожиданно:

– А что, если мы тебя обратно в Псков отправим?

– Там же немцы… Я на фронт хочу.

– Там тебя фронт и ждет.

Короче говоря, предложил он мне подпольную работу. Признаюсь, как услышала, сердце от страха замерло: «Куда тебе такое? А если завалишь дело, что тогда?» Подумать-то подумала, но сказать не сказала.

– Хорошо, – говорю, – отправляйте, постараюсь.

Через два дня Павлову тайно переправили в Псков. Здесь оставались ее близкие – мать, сестра с больным мужем и детьми. Лида сказала родным и соседям что уезжала с последним эшелоном, да не повезло: разбомбили его, вот и пришлось вернуться. Звучало это вполне убедительно.

– За эти несколько дней город страшно изменился, – продолжает Лида. – Кругом развалины обгорелые стены. Приказы – один свирепей другого. На всякий случай запомнила, кем они были подписаны: начальником окружной военно-полевой комендатуры генералом Гофманом, военным комендантом города майором Миллером, начальником полиции безопасности СД гауптштурмбанфюрером СС Энгельмайером…

В первый же день своего возвращения стала невольной свидетельницей жуткого зрелища: на центральной площади города повесили двух мужчин. Было объявлено что их заподозрили во «враждебных действиях против рейха». Для устрашения на площадь согнали жителей окрестных домов, случайных прохожих.

Так началась моя новая жизнь.

Сначала мне было дано указание устроиться на работу, и, если удастся, поближе к военным объектам. Начинать пришлось с биржи труда – до войны мы и слова-то такого не знали. Там надо было получить «рабочий паспорт», который, кроме того, давал право, на проживание в Пскове. Тот, кто его не имел, считался, как говорилось в одном из приказов, «дезертиром трудового германского фронта». К таким городской голова Черепенькин грозился применить «самые суровые меры, вплоть до расстрела».

И вот я на бирже. У входа в комнату регистрации вдруг увидела Елизавету Адольфовну Юнгт, свою бывшую учительницу немецкого языка. Мелькнула мысль: «Если она здесь работает, то может выдать меня, ведь я комсомолка». Она приветливо поздоровалась со мной отвела в сторону.

– Я здесь служу, – тихо сказала учительница. – Меня не бойся, я осталась прежней. Хочешь устроиться на работу?

– Для этого и пришла.

– Иди домой и пока нигде не показывайся. Живешь там же? Ну, тогда я сама тебя найду.

Через неделю с помощью Елизаветы Адольфовны меня взяли работать на кухню при аэродроме. Кстати скажу, что Юнгт помогала партизанам до последних дней оккупации Пскова, не раз давала мне чистые бланки немецких паспортов, снабжала пропусками.

Кухня, куда я устроилась, обслуживала рабочий люд – эстонцев, латышей, чехов, поляков. Для немцев готовили отдельно.

Между тем время шло, а обещанный связной не появлялся. Как действовать, что предпринять – я не знала. И опыта у меня никакого. Но дальше случилось то, чего я меньше всего ожидала.

Переводчиком на аэродроме служил молодой человек по фамилии Кулачковский. Я знала, что он русский, раньше жил в Риге, куда вскоре после революции эмигрировали его родители. Юрий хорошо владел несколькими языками – русским, немецким, латышским. И гитлеровцы его очень ценили.

Я была, наверное, очень уж неосторожна, и Кулачковский заметил мои попытки приблизиться к самолетам. Улучив удобный момент, он подошел ко мне и негромко сказал:

– Тебе что, жить надоело? Если что надо, скажи…

Таким поворотом дела я была и ошеломлена, и озадачена. Посоветоваться не с кем. Юрия я почти не знала. Решила, что он