Пушкин в жизни - Викентий Вересаев

Пушкин прекрасно понимал, что значит все это и куда клонится. Не случайно произведения болдинской осени исполнены грозных предчувствий, мотивов смерти и трагедии. Дело было, конечно, не в одних внешних обстоятельствах. Усталой неудовлетворенностью и даже чувством горького разочарования в жизни звучат лирические создания этого периода "Брожу ли я вдоль улиц шумных...", "Безумных лет угасшее веселье..." и др. Воздух времени, изменившийся после воцарения Николая I, становился все более душным. Чуть позднее Пушкин писал по поводу кончины Дельвига: "И мнится, очередь за мной..."

А счастье было так близко... Решение жениться было вызвано не одним только чувством к Наталье Николаевне Гончаровой. Были и другие увлечения, вместе с тем Пушкин искал семейного счастья, тепла домашнего очага, он устал от вечной жизни "на больших дорогах", беспорядочного холостого существования; кроме того, его творчество, тот новый путь, на который он выводил отечественную литературу, требовали внутренней свободы и отказа от внешней вольности поэтического поведения. Все это он надеялся найти в союзе с первой красавицей московской "ярмарки невест" Наташей Гончаровой; добиться этого брака ему стоило большого труда. В сущности, Пушкин искал спасения. Будущее виделось ему грозным. И грозы скоро загремели.

----------------------------------------------------------------------

Секретно. Честь имею сим донести, что известный поэт, отставной чиновник 10 класса, Александр Пушкин прибыл в Москву и остановился Тверской части, 1-го квартала, в доме Обера, гостинице "Англия", за коим секретный надзор учрежден. Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте обер-полицмейстеру г. Москвы, 20 сент. 1829 г.

Красный Архив, т. XXXVII, стр. 239.

По записи П. В. Анненкова со слов Н. Н. Ланской (Гончаровой-Пушкиной), Пушкин, приехав в Москву по возвращении с Кавказа, "только проехал по Никитской, где был дом Гончаровых, и тотчас же отправился в Малинники к Вульфовым".

Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Пушкин. Письма, т. II, Гос. изд. стр. 345.

С. Н. Гончаров помнит хорошо приезд Пушкина с Кавказа. Было утро; мать еще спала, а дети сидели в столовой за чаем. Вдруг стук на крыльце, и вслед за тем в самую столовую влетает из прихожей калоша. Это Пушкин, торопливо раздевавшийся. Войдя, он тотчас спрашивает про Наталью Николаевну. За нею пошли, но она не смела выйти, не спросившись матери, которую разбудили. Будущая теща приняла Пушкина в постели.

С. Н. ГОНЧАРОВ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1881, II, 498.

Однажды мы сидели в кабинете Василия Львовича (Пушкина): он, М. А. Салтыков, Шаликов и я; отворилась дверь, и вошел А. С. Пушкин. Поэт обнял дядю, подал руку Салтыкову и Шаликову; Вас. Л-вич назвал ему меня, мы раскланялись... А. С. рассказывал о своей поездке в Арзрум. Между тем, кн. Шаликов присел к столу и писал. "Недавно был день вашего рождения, Ал. С-ч, -- сказал он поэту. -- Я подумал, что никто не воспел такого знаменитого дня, и написал вот что". Он подал бумагу Пушкину, тот прочитал, пожал руку и положил записку в карман, не делая нас участниками в высказанных ему похвалах(1).

А. А. КОНОНОВ. Из записок. Библиографии. Записки, 1859, № 10, стр. 307.

(1)В "Дамском журнале" кн. Шаликова (1829, № 41, с. 27) помещено стихотворение без подписи:

К А. С. ПУШКИНУ

В день рождения.

Когда рождался ты, -- хор в Олимпийском мире

Средь небожителей пророчески воспел:

Младенца славный ждет удел -

Пленять сердца игрой на лире.

(Цензурная помета -- 30 сент. 1829 г.)

О "Полтаве" Пушкина я первый (1829) писал, как о поэме народной и исторической. Незабвенно мне, как благодарил меня потом за мою статью Пушкин, возвратясь из своего закавказского странствия, где набирался он впечатлений войны под руководством своего друга Н. Раевского. Тогда же, узнав от Пушкина, что он написал "Полтаву" не читавши еще Конисского, я познакомил его с нашим малороссийским историком и подарил ему случившийся у меня список "Истории Руссов", об которой он написал потом прекрасные страницы.

М. А. МАКСИМОВИЧ. Собр. соч., т. III. Киев, 1880, стр. 491.

Сохранился альбом младшей из девиц Ушаковых, Елизаветы Николаевны. Первоначально это был чистенький альбом, который разные неизвестные в литературе лица украшали своими русскими и французскими стихами; но потом тетрадка была предоставлена в распоряжение Пушкина, и он испестрил ее своими рисунками, Видно, что все это набрасывалось в течение долгих бесцеремонных бесед в домашнем кругу. Рисунки Пушкина изображают то мужские лица, то женские головки, то мужские и женские фигуры большею частью в восточных костюмах, -- без сомнения, воспоминания из его кавказской поездки 1829 года. На одной картинке изображен человек верхом на лошади, в бурке и круглой шляпе, с пикой на перевес в руке -- это Пушкин во время одной из схваток с турками (14 июня 1829 года).

К числу кавказских воспоминаний относится и вид восточного города, с плоскими крышами домов и минаретами; набросав этот вид, Пушкин подписал над ним: "Арзрум, взятый помощью божией и молитвами Екатерины Николаевны 27 июня 1829 г. от Р. X.", а другая, по-видимому, женская рука вставила в эту подпись, после слов "взятый", еще следующее: мною А. П.

Альбом Елизаветы Николаевны хранит многие следы шалостей Пушкина. К числу их относятся те рисунки, в которых можно видеть намеки на расположение обладательницы альбома к С. Д. Киселеву. Своими набросками Пушкин как бы предсказывает их супружество. Он несколько раз рисует профиль Елизаветы Николаевны, и притом всегда изображает барышню уже в чепчике, в костюме молодой дамы. Один из рисунков представляет ее с кошкой на руках, и под ним стоит подпись: "Al. Pouch. pinxit. //Ал. Пушкин рисовал (лат.)// 5 октября 1829". Дважды рисует он и самого С. Д. Киселева, в очках и придавая ему вид пожилого толстяка. Еще одна картинка изображает Елизавету Николаевну, опять в чепчике, окруженную котятами и устремляющую свои вооруженные очками глаза на жирного кота, тоже в очках, который сидит перед нею с поднятою лапкою. Под этой картинкой подпись: "Елизавета Миколавна в день ангела Д. Жуана". Понятно, кто в данном случае разумелся под этим именем. Дело в том, что обладательница прекрасных черных глаз Елизавета Николаевна была очень близорука и, когда пела, должна была надевать очки, чтобы видеть ноты, положенные на высоком пюпитре. В таком виде и нарисовал ее Пушкин, а перед нею -- поместившегося на том же пюпитре кота, который дирижирует лапкой. Она поет одну из трех арий, исполнением которых особенно восхищался С. Д. Киселев. Рисунок, сейчас описанный, Пушкин называл: "Будущее семейное счастие Лизаветы Миколавны". Случалось, что, желая сконфузить ее намеком на того, кто ей нравился, Пушкин неожиданно принимался мяукать или звать кошку: "кис, кис, кис", как бы произнося начальные звуки фамилии Сергея Дмитриевича. Иногда Пушкин называл Елизавету Николаевну "кисанькой" и, согласно с таким названием, нарисовал на одном листке альбома кошку, которой придан профиль его обладательницы, у ее ног лежат трупы двух крыс, а вдали победоносно шествует очень маленького роста Дон-Жуан, на которого "кисанька" ласково поглядывает. По преданию, сохранившемуся в семье Киселевых, кошки были вообще любимым произведением пушкинского карандаша; он рисовал их всегда и везде, -- в альбоме знакомой барышни, на случайно подвернувшемся клочке бумаги, на зеленом сукне ломберного стола, рисовал их всегда одним и тем же приемом, в одном и том же виде, то есть свернутыми калачиком, -- и этими рисунками, в которых заключался известный намек, немало досаждал Елизавете Николаевне. Зато "Пушкинская кошка" и получила в ее семействе особенное, заветное значение.

Но если Пушкин не стеснялся там в шутках и шалостях, то в свою очередь молодые хозяйки нередко обращали на него свое остроумие. В особенности корили его за непостоянство его сердца, и Пушкин откровенно винился в обилии своих сердечных увлечений; в альбоме Елизаветы Николаевны он собственноручно написал имена женщин, которыми в течение своей жизни, с ранней юности, он увлекался. Одной молодой особе женского пола посвящены в том же альбоме три наброска. На одном она изображена en face с протянутою рукой, на другом -спиной, с обращенною влево головой и тоже с протянутою правою рукой; к этой женской руке тянутся с края листка две мужские (самой мужской фигуры не нарисовано за недостатком места); в левой руке письмо, а правая украшена очень длинными ногтями. Известно, что у Пушкина была привычка носить длинные ногти. На обеих картинках у барышни нарисованы большие ноги и на втором рисунке написаны произносимые ею слова: "Как вы жестоки! Мне в эдаких башмаках нельзя ходить: они мне слишком узки, жмут ноги; мозоли будут". Кроме этих надписей, на обоих рисунках есть еще по приписке, сделанной неизвестным почерком: на первом -- "Kars, Kars", и на втором -- "Карс, Карс, брат! Брат, Карс!" Та же особа представлена еще на одной картинке, о чем можно заключить по надписи на ней, сделанной женским почерком: "О горе мне! Карс! Карс! Прощай, бел свет! Умру!" Здесь изображена обращенная спиною женская фигура в пестром платье, с шляпой на голове и с веером в руке, на котором написано: "Stabat Mater dolorosa"(1). Дополнением к этим трем рисункам является еще четвертый, изображающий очень отчетливо нарисованное, быть может, Пушкиным лицо пожилой женщины сурового вида, в чепце, с подписью (неизвестного почерка): "Маменька Карса".