Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

— Понес чушь, будто она уехала в Эдинбург!

— Ты можешь доказать, что леди Элизабет этого не сделала?

— Нет, но это может Ярд, а ты там не последний человек.

— Именно. Ярд не станет этим заниматься, Стефан. Успокойся, наконец.

— Майк, ты веришь во все то, что тут нагородил мистер Стэплдон?

— Я видел леди Элизабет, — помолчав, сказал Бронсон. — Я говорил с ней.

— Я видел, как она умерла, — добавил Стэплдон. — Пространственных измерений уже не было, оставалось единственное — время. Чистое время, она еще была жива, а потом и это последнее измерение исчезло, смерть стала абсолютной…

— Бред какой-то, — сказал Кервуд. — У меня свои представления о долге. Я думал… я надеялся, что ты, Майк, подскажешь, как справиться с этим делом, но… Извините, господа, я должен покинуть вас на время.

Стэплдон и Бронсон проводили Кервуда хмурыми взглядами, никто из них не сделал движения, чтобы его остановить.

— Похоже, — сказал Стэплдон, когда шаги стихли, — мы с тобой одинаково представляем, что застанет твой друг, когда явится к сэру Эндрю.

— Боюсь, для него это будет шоком, — пробормотал Бронсон. — Он тут в деревне отвык от таких зрелищ.

— У сэра Эндрю есть оружие?

— Конечно. Как минимум — охотничье ружье. Впрочем, кто знает, что он выбрал. Он ведь так и не поверил, что его Лиззи умерла… совсем. Везде и навсегда.

— Ты думаешь? — недоверчиво сказал Стэплдон.

— Я говорил с ним. Ты прав — она забила ему голову многомерием. Он ушел, чтобы быть с ней — в других измерениях, если в наших четырех это больше невозможно.

Мужчины долго молчали. Стэплдон размышлял, возможно, о сложном устройстве мироздания, а на языке Бронсона давно вертелся вопрос, который он не решался задать.

— Ты видел, — спросил он наконец, — как леди Элизабет…

Стэплдон поднял на старшего инспектора измученный взгляд.

— Последний луч, — сказал он. — Яркий зеленый луч, как при заходе солнца. Такой удивительный… Как улыбка. А потом луч погас, на полотне осталась — ты видел — анфилада комнат, уходящая в бесконечность.

— Бесконечность, — повторил Бронсон. — Да, пожалуй, сэр Эндрю знал все.

Стэплдон промолчал.

Когда вернулся подавленный Кервуд (ему пришлось вызывать доктора Фишера, и тот констатировал смерть сэра Эндрю Притчарда от пулевого ранения в голову), старший инспектор поднялся ему навстречу и сказал:

— Ну что, старина? Дело закрыто?

— Вы знали, — пробормотал Кервуд. — Вы все знали…

— Когда первый утренний поезд в сторону Ливерпуля? — поинтересовался Стэплдон.

— И в сторону Лондона, — добавил Бронсон.

— Вы знали, — повторил Кервуд.

— Она сказала, — Стэплдон взял Кервуда за локоть, — «Последней умирает любовь». Сэр Эндрю понял. Я тоже. И Майк. А вы, Стефан… Неужели вы никогда не любили?

— Господи, — пробормотал Кервуд, — Конни…

Он зажмурился — должно быть, увидел в своей памяти яркий зеленый луч, вспыхнувший и погасший на темном фоне закатного неба.

Что там, за дверью?

В зале горели люстры, и я хорошо видел лица людей, сидевших в первых рядах. Я всегда смотрел на эти лица, когда читал лекцию. Мне нравилось наблюдать, как менялось их выражение по мере того, как я рассказывал о случаях, свидетелем которых был сам. И о тех доказанных случаях, свидетелем которых я не был, но очевидцы — заслуживающие полного доверия люди — рассказывали мне в мельчайших деталях обо всем, что происходило на их глазах.

Джентльмен, сидевший в первом ряду, — грузный мужчина лет пятидесяти в черном костюме, серой рубашке и строгом темном галстуке — откровенно скучал, когда я произносил вступительное слово, и так разозлил меня, что я обратил свои слова лично к нему:

— Я хочу сегодня поведать вам о том, что касается судьбы каждого мужчины и каждой женщины, присутствующих здесь. Конечно, Всевышнему ничего не стоило, послав ангела сюда, на Кинг-Уильям-стрит, обратить всех в спиритизм. Но по Его закону мы должны сами, своим умом найти путь к спасению, и путь этот усыпан терниями.

Джентльмен с первого ряда и его юная спутница, чью руку он держал на протяжении всего моего выступления, смутился, увидев, что взгляд мой направлен в его сторону, но сразу придал лицу выражение высокомерного пренебрежения. Я начал рассказывать о случае в Чедвик-холле, а потом о сеансе в Бирмингеме и, наконец, о том, что проделывал дух Наполеона, вызванный медиумом Сасандером в Риджент-сквер, и с удовлетворением заметил, что на лице этого джентльмена появилось удивленное выражение, он нахмурился, на какое-то время выпустил руку своей спутницы, а когда вновь о ней вспомнил, то выражение его лица было совсем отрешенным — я уже «взял» его, он стал моим, мне нравились эти моменты, они воодушевляли меня, они не то чтобы придавали мне сил, но лишний раз (хотя разве хоть какой-нибудь раз может быть лишним?) показывали: всех можно убедить, даже тех, кто не верит в Творца и Божий промысел — пусть они остаются в своем неверии, но фактам, свидетелям они обязаны если не поверить, то понять, что не могли столь разные очевидцы, в столь разных местах и при столь различных обстоятельствах ошибаться, говорить неправду или, того хуже, намеренно мистифицировать близких им и дорогих людей.

Когда я закончил, джентльмен с первого ряда сначала оглянулся назад, будто только теперь обнаружил, что находился в зале не один со своей спутницей, а потом начал громко аплодировать, стараясь теперь не уйти от моего взгляда, а, напротив, поймать его и, возможно, просить взглядом прощения за свое недостойное неверие. Спутница его хлопала вежливо, она относилась к числу тех холодных женщин, которые держат мужчин в узде, как запряжную лошадь, командуют ими, но сами не способны на сильные чувства, и холодность их обычно делает супружескую жизнь подобной бескрайней пустыне, где на пути каравана, бредущего в будущее, не встретится ни одного оазиса.

— Спасибо, господа, — сказал я, чувствуя, как зарождается огонек боли в левом боку, чуть ниже сердца. — Спасибо, что вы пришли и выслушали меня со вниманием.

Я прошел за кулисы, где меня ждал Найджел, надел поданное им пальто, потому что на улице, по словам моего дворецкого, стало прохладно, и направился к боковому выходу, сопровождаемый взглядами театральных рабочих, слушавших мое выступление из-за кулис и не смевших подойти ко мне, чтобы задать наверняка мучившие их вопросы. Я сам подошел бы к этим людям, но боль в левом боку заставила меня идти к выходу, не глядя по сторонам. Разумеется, я не подал виду — шел, выпятив грудь, как гренадер на плацу, и высоко подняв голову, но страх, возникавший у меня всякий раз, когда начинался приступ стенокардии, страх, о котором не знал и не должен был знать никто, даже самые близкие люди, даже Джин — тем более Джин! — кто-нибудь мог прочитать в моем взгляде, и потому я смотрел поверх голов, что наверняка выглядело со стороны признаком дешевого снобизма, который я сам не терпел ни в себе, ни в своих друзьях и знакомых.