Ренни - Джессика Гаджиала

у его постели, ухаживала за ним, как за ребенком. Он бы предпочел, чтобы я занималась этим дерьмом, добивалась справедливости, защищала его народ. То, что от них осталось.

Я даже не хотела думать о том, чтобы рассказать ему, что произошло с тех пор, как в него стреляли, сколько людей ему придется оплакивать, пока он выздоровеет.

Но если я могу, по крайней мере, помочь устранить угрозу, я надеялась, что это означало бы, что он успокоится и даст своему телу время исцелиться. Если бы он проснулся, когда все еще было сумасшедшим, я могла бы увидеть, как он вырывает свои капельницы и пытается выполнить миссию одного человека, чтобы положить всему этому конец, вероятно, делая себе хуже в процессе.

Я аккуратно упаковала ее и вернулась к машине, не снимая перчаток, даже когда ехала в один город, где идиоты, к счастью, сняли очень уединенный дом с тремя спальнями в тупике. Технически, там было двое соседей, но дома принадлежали банку и пустовали. Они не хотели, чтобы их видели. И, к счастью для меня, это означало, что меня тоже не увидят, когда я припарковалась на улице позади и срезала через лес, наступающая ночь дала мне идеальное прикрытие с моей темной толстовкой, когда я пересекла задний двор и направилась к дверям в подвал и смазала петли, прежде чем открыть их и незаметно проскользнуть внутрь.

Это был не тот подвал, в котором тебе хотелось бы оказаться. Что касается меня, то мне никогда по-настоящему не нравилось находиться в подвалах, но этот был с грязным полом и кишил пауками, старыми, забытыми ржавыми мотыгами и граблями, прислоненными к стенам рядом с гниющими ведрами бог знает с чем. Ну, одно сильно пахло бензином, так что, эй, это сработало в мою пользу. Кто, черт возьми, оставлял повсюду ведра с бензином? Это просто напрашивалось на взрыв.

Этажом выше я могла слышать скрип стула, стук шагов и приглушенный, низкий регистр разговаривающих мужских голосов.

Мое сердце было бешеным, тошнотворным, застряло в моем горле, когда я положила бомбу в самом центральном месте, затем вернулась, чтобы перетащить ведро с бензином, осторожно вылив его на пол, когда я установила таймер, затем так быстро, как только могла, стараясь быть как можно тише, я вернулась, закрыла двери подвала и заблокировала их.

Таймер был установлен на тридцать минут, и я хотела вернуться в больницу, как будто к тому времени ничего не случилось. Это было правдоподобное алиби. Персонал знал, что я почти никогда не уезжала и, конечно, всегда ненадолго. Они увидели бы, как я возвращаюсь на этаж с кофе из торгового автомата, и предположили бы, что просто случайно пропустили меня, проходившую мимо пару минут назад.

На этой ноте я купила себе кофе, в котором отчаянно нуждаюсь. Адреналин иссяк, я чувствовала нехватку сна. Четыре дня подряд. Мне нужно было рухнуть, к черту кошмары. Мое тело выдержало и так много.

Я сунула ключи Диггера в его карман и пошла, чтобы пройти мимо него. Но он схватил меня за руку. — Что ты сделала?

— Ты узнаешь примерно через десять минут. Скажи Ло, что мне не нравится, когда меня оставляют в неведении.

С этими словами я отстранилась, закрыла дверь и сделала свой первый глубокий вдох более чем за час.

Я скинула обувь, сделала большой глоток кофе, затем поставила его и забралась в постель к Волку.

Я действительно не должна была этого делать. Были правила.

Но эти правила вылетели в окно, когда они увидели, на что именно я способна.

Никто больше даже не упоминал об этом.

Волк был без сознания холоднее, чем обычно. В постели в любое другое время он был как печь; мне почти никогда не требовалось одеяло. Но на той больничной койке он был почти прохладным на ощупь, что-то меня нервировало, независимо от того, сколько ночей я лежала рядом с ним и чувствовала это. Поэтому я откинула одеяло и натянула его до плеч, уткнувшись лицом ему в шею, вдыхая запах, который не был его собственным, потому что все это было больничным мылом, дезинфицирующим средством, пластиком и чем-то неправильным.

Но это все равно был Волк.

Он все еще был моим.

Даже если он не чувствовал и не пах, как он сам.

Даже если он даже не знал, что я тут была.

Я почувствовала, как на глаза навернулись слезы, и чувство безнадежности, которое они принесли с собой, но я боролась с ними, пока усталость, наконец, не овладела мной.

——

— Ты пахнешь, как бомбы.

Я балансировала между сном и бодрствованием в течение, должно быть, двадцати минут, мое тело знало, что ему нужно больше сна, но мой мозг говорил, что лучше не рисковать кошмаром, позволяя это.

Но при этих словах, при этих четырех прекрасных словах, произнесенных грубым, утробным голосом, который был таким, таким невероятно знакомым, я полностью проснулась, взлетев вверх, не осознавая, что, сделав это, я ударила рукой в живот Волка, пока он не издал ворчание.

Еще один звук, который был настоящей музыкой для моих ушей.

Как только я посмотрела вниз и увидела эти удивительные, красивые медовые глаза, устремленные на меня, ну, я снова потеряла контроль.

Я думала, что сильно рыдала, когда они впервые привезли его сюда, и, ну, почти каждую последующую ночь, но ничего из этого даже близко не подходило. Очевидно, плач от облегчения был еще более неконтролируемым, чем плач от печали.

— Ш-ш-ш, — сказал он, когда я уткнулась лицом ему в грудь, чтобы заглушить шум.

Но я не могла. Я не могла остановиться, и я не могла успокоиться, и я даже не пыталась, пока не почувствовала, как последние слезы выскользнули, пока я не почувствовала, что внутри все пересохло. Тогда и только тогда я вытерла глаза, приподнялась и снова посмотрела на него.

— Как долго? — спросил он, почти комично медленно поднимая руку с кровати, чтобы коснуться моей щеки. Должно быть, он был слаб. С каждым днем он понемногу угасал.

Я с трудом сглотнула, зная, что нет никакого способа приукрасить правду. — Около девяти недель.

— Девять? — он зарычал, пытаясь подняться, но я отстранилась и положила руки ему на плечо, прижимая его к себе.

— У тебя все еще есть швы, — предупредила я его. — Не двигайся, пока доктор не осмотрит тебя.

— К черту доктора, — прошипел он. — Подробности, Джейни.

— Можешь ты хотя бы…

— Подробности, — выдавил он, и, ну, я его не винила. Я бы чувствовала то же самое, проснувшись