Части целого - Стив Тольц

— Не против, чтобы твое имя появлялось в этом контексте? — спросил Стэнли.

— Почему бы и нет? — глупо ответил я, хотя отлично понимал, почему нет. Я практически признаюсь в преступлении: скрывал известного беглеца из тюрьмы и редактировал его сочинение. — Да, почему бы и нет?

— Тебе секунда на размышление.

Я задумался: не совершаю ли я ошибки? Не вызывало сомнений, что нет никакой необходимости афишировать свое участие в этом деле. Но в то же время это была моя работа. Я лез из кожи, проталкивая книгу Гарри, и хотел, чтобы мир об этом узнал.

— Оставь как есть.

— Хорошо. Значит, рукопись готова — буду отправлять ее в производство. А после этого могу я с ним встретиться?

— Не думаю, что это удачная идея в данный момент.

— Почему нет?

— Он не вполне хорошо себя чувствует… слегка на взводе. Может, когда книга появится в магазинах. Кстати, когда это будет?

— Через три недели.

— Не могу поверить, что это происходит на самом деле.

— Уж постарайся! — Стэнли посмотрел на меня странным, отстраненным взглядом и добавил: — Передай Гарри, что он — гений.

— Непременно, — ответил я.

— Как он отреагировал, когда ты назвал ему мое имя? Какое было выражение его лица? Ничего не упускай! — Гарри спрашивал с порога, затаив дыхание, пока я шел по подъездной дорожке.

— На него произвело впечатление, — солгал я. — Он о тебе слышал.

— Еще бы! Если человек убивает пятьдесят лет кряду, как о нем могут не слышать? Когда книга появится на прилавках?

— Через три недели.

— Через три недели?! Проклятие!

Ничего не оставалось, как только ждать. Все, что требовалось, было сделано, и я ощутил спад сил, наступающий обычно по завершении работы. Теперь я понимал, как чувствовали себя рабы в Египте, водрузив на вершину пирамиды в Гизе последний заостренный камень, после чего надо было стоять и ждать, когда затвердеет цемент. В то же время я испытывал смятение. Во второй раз в жизни, после ящика для предложений, я принял участие в чем-то значительном; и что же, скажите на милость, мне делать дальше? Рвавшееся из груди честолюбие больше не находило выхода, и это нервировало.

Несколько часов мы провели, предсказывая себе то грандиозный успех, то печальный провал, затем я отправился домой ухаживать за матерью. После химиотерапии и облучения она испытывала постоянную усталость, потеряла вес и часть волос и ходила по дому, держась за стены. Я понимал, что тело, в котором жила мать, быстро становилось непригодным для жизни. Единственной приятной неожиданностью стал отец: он больше не напоминал опустившееся и словно уже нечеловеческое существо. Тепло относился к жене — проявлял любовь и поддерживал ее глубже и преданнее, чем мы могли от него ждать. Так стоило ли мне постоянно находиться при матери? Я вышел в мир, и теперь каждая клеточка во мне восставала от сознания, что придется пробыть в нашем паршивом городке хотя бы секунду. Вот почему никогда нельзя связывать себя нерушимыми клятвами. Разве можно предсказать, как поведут себя в будущем твои клетки?

Недели ожидания превратились в затянувшуюся изощренную пытку. Я всегда знал, что день состоит из 1440 минут, но в те три недели я все их прочувствовал. Меня колотило, как оголенные провода. За столом я что-то перехватывал, однако есть по-настоящему не мог, в постели закрывал глаза, хотя не засыпал. Вставал под душ и не намокал. Дни не сдавали свои рубежи, держались, будто памятники безвременью.

Но каким-то волшебным образом срок сдачи тиража все-таки наступил. В три утра я сел в автобус и поехал в Сидней. Всю дорогу меня не покидало самодовольное ощущение, что я знаменитая личность: сижу среди людей и только и жду, что вот сейчас кто-нибудь обернется и воскликнет: «Ба, да это же тот-то и тот-то!» Город не самое удачное место для рассвета. Солнце долго не способно пробиться в холодные улицы, и потребовалось два часа, чтобы стало светло. На Джордж-стрит я наткнулся на толпу ночных гуляк: они падали друг на друга, целовались и поносили не вовремя наступивший день. Весельчаки запели мне в лицо, и я что-то протанцевал под их мотив, надо думать, неплохо, поскольку мне зааплодировали.

Магазин обещал выставить книгу в витрину. Я пришел раньше на два часа. Выкурил несколько сигарет. От нечего делать улыбался. Вдавливал в ладони ногти. Нитка от рубашки занимала меня с восьми до половины девятого. Наконец за несколько минут до девяти в магазине появилась женщина. Не знаю, как она туда попала. Наверное, был еще задний вход. Или она всю ночь там спала? Ну что она возится? Почему привалилась к прилавку, словно не продавец, а покупательница? Сколько можно ковыряться в кассовом аппарате? Разве это сейчас важно? Разве не очевидно — если в магазин поступила новая книга, необходимо первым делом выставить ее напоказ!

Женщина опустилась на колени и ножом распечатала картонную коробку. Взяла несколько экземпляров и понесла к витрине. Вот этот момент! Она поднялась на небольшое возвышение и установила экземпляры на свободный стенд. Я посмотрел на книгу, и у меня упало сердце.

«Учебник преступления Терри Дина».

Что такое? Почему? Я присмотрелся внимательнее. Терри Дин? Да, Терри Дин! Как, черт возьми, это могло произойти? Я подбежал к двери. Она была еще закрыта. Я постучал в стекло. Женщина в магазине взглянула на меня с другой стороны:

— Что вы хотите?

— Книгу. «Учебник преступления». Дайте мне посмотреть.

— Мы откроемся через десять минут.

— Мне надо немедленно! — крикнул я и сильно стукнул в дверь.

Женщина тихо пробормотала какое-то гнусное оскорбление. Я решил, что это слово «книголюб». У меня не было средств бороться с продавщицей — она все равно не открыла бы замок. Я бросился обратно к витрине и прижался глазами к стеклу. Теперь я разглядел переднюю страницу обложки. Там в лучиках звезды значилось цветными буквами:

«Книга скрывающегося от правосудия Терри Дина — написана в бегах».

Я ничего не мог понять. На обложке нигде не упоминалось имя Гарри. Дьявольщина! Гарри! Он мне такое устроит… В моей голове захлопнулась железная дверь. Мозг запрещал думать о Гарри. Это было слишком опасно.

Ровно в девять магазин открылся. Я бросился туда, схватил томик «Учебника преступления» и начал быстро листать. Раздел «Об авторе» совершенно отличался оттого, что я видел раньше. Это была история жизни Терри. А в посвящении говорилось: «Мартину, моему брату и редактору».

Стэнли нас надул. Но каким образом? Я ни разу не упомянул, что Терри — мой брат. Я кинул деньги продавщице и, не дожидаясь сдачи, выскочил из магазина. Всю дорогу в издательство я бежал. Когда я ворвался в кабинет, Стэнли стоял у стола и бубнил в телефонную трубку:

— Нет, он не может дать интервью. Не может — и все. Он же в бегах.

Закончив разговор, Стэнли победно улыбнулся:

— Телефон разогрелся от звонков. Буря, да и только! Лучше, чем я ожидал.

— Что ты наделал?

— Гарантирую, еще сегодня весь тираж будет распродан. Я только что распорядился допечатать пятьдесят тысяч. Первый день, и победа!

— Но Терри ее не писал!

— Карты на стол, Мартин. Я знаю, что он — твой брат, хоть ты, шалунишка, и старался от меня это скрыть. Хочешь — верь, хочешь — не верь, знаешь, что меня натолкнуло на эту мысль? Моя чертова бывшая жена узнала тебя по фотографиям в газетах! Вспомнила через пару часов после того, как в тот раз ушла из моего кабинета. Позвонила спросить, что я собираюсь опубликовать с Терри Дином. Тут до меня дошло. Ну конечно! Это настолько очевидно! Гарри Уэст — псевдоним Терри Дина. Не так удачно, как анаграмма[19] или нечто в этом роде, но тем не менее. Дело в том, мой друг, что псевдоним не поможет распродать книгу. И уж точно не в том случае, когда автор настолько знаменит, как твой брат.

Я подошел к столу, прикидывая, достаточно ли я силен, чтобы поднять его и раздавить им мерзавца.

— Слушай, ты, придурок, Терри не писал книгу! Ее написал Гарри! О Господи! Гарри просто взбесится.

— Неужели? И кто такой этот Гарри?

— Учитель Терри.

Стэнли с любопытством на меня посмотрел.

— Да брось ты, приятель.

— Говорю тебе, ты облажался. Гарри придет в неистовство и разорвет нас на куски, идиот!

Выражение лица издателя то и дело менялось, словно он не мог выбрать, улыбнуться ему или нахмуриться, и наконец он остановился на чем-то неудобоваримо среднем между первым и вторым.

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда.

— И утверждаешь, что Терри не писал этой книги?

— Он не способен изобразить даже свое имя, мочась на снег!

— Правда?

— Правда!

— Ох! — успел произнести издатель, прежде чем нырнул за кипу газет. Выхватив карандаш, он начал что-то писать. Я подошел, вырвал из его рук бумагу и прочитал: «Ух ты!»