Сибирские купцы. Торговля в Евразии раннего Нового времени - Эрика Монахан

Реки были главными артериями сибирской торговли. Даже когда в реке было слишком много или слишком мало воды и купеческие караваны предпочитали двигаться по суше, русло реки все равно в большой степени определяло маршрут, по которому пойдут товары. Русские плавали по рекам в плоскодонных лодках (дощаниках), приводимых в действие разными средствами. Спускаться по течению по широкой и спокойной реке можно было при помощи паруса. Вверх по течению лодки нередко волокли люди, шедшие вдоль берега467. Куда бы ни плыл дощаник, ему требовалось много гребцов. Строительство лодок в Сибири стало важным государственным и частным делом, но удовлетворить спрос на лодки было нелегко. Был случай, когда служилые люди выразили царю свой протест по поводу того, что их заставляют путешествовать в ненадежных лодках468. Когда участники Великой Северной экспедиции получили негодную лодку, они убедили воеводу купить для них у купца более прочную469. Зимой, когда реки замерзали, по ним часто можно было путешествовать на санях, нартах или лыжах. В декабре 1638 года Адам Олеарий, двигаясь на санях по замерзшей Волге, добрался от Казани до Москвы всего за двадцать дней470. Если же лед на реке был недостаточно прочным, можно было ехать на санях по суше.

Впрочем, дальняя торговля часто растягивалась на несколько времен года. Смена лодки на другой способ путешествия означала повышение расходов и усложнение логистики. Многие купцы стремились переправить свои товары через Сибирь, когда реки были судоходными. Чтобы преуспеть в этом, им нужно было думать много о чем помимо зимнего мороза. Во второй половине лета Тура нередко мелела настолько, что лодки, строившиеся в Верхотурье, приходилось спускать на воду в 40 километрах ниже по течению, где уровень воды был достаточно высоким471. Воды в реке становилось так мало, что нагруженные товарами лодки, которые легко прошли бы весной, летом сели бы на мель – и эта проблема существовала на многих сибирских реках.

География и климат, возможно, были не единственной причиной, почему Верхотурье так в полной мере и не достигло ожидаемого от «ворот в Сибирь» расцвета. Этот город печально прославился своими начальниками, склонными к мздоимству и злоупотреблениям472. В 1639 году привилегированный купец (гость) Василий Федотов Гусельников обратился к царю за дозволением посылать свои товары северным путем, потому что, хотя в Верхотурье и не собирают чрезмерных пошлин, как в некоторых других местах, от его людей там требуют выполнения работ, что приводит к задержкам. Поскольку успех его караванов зависел от того, успеют ли они преодолеть определенное расстояние по рекам до их замерзания, из‐за подобной задержки в Верхотурье он рисковал полностью пропустить торговый сезон и понести большие убытки473.

К концу XVI века русские построили вдоль этих речных систем десять крепостей и продолжали тянуть линию укреплений на восток в следующие десятилетия. Уже в 1639 году русский отряд перезимовал на Тихоокеанском побережье в устье реки Улья, а в 1647 году было основано первое постоянное русское поселение на Тихом океане – Охотск474. Но русская гегемония в Сибири еще не была предрешена. В первые два века своего существования этим приграничным городам досталось немало опасностей и испытаний. Даже Тобольск и Верхотурье, защищенные другими городами и, стало быть, не находящиеся непосредственно на границе, были под угрозой нападений. На опасности указывает замечание Аввакума, знаменитого религиозного диссидента, сосланного в Сибирь в 1650‐х годах. Он пишет: «Приехав в Тоболеск, сказываю; ино люди дивятся тому, понеже всю Сибирь башкирцы с татарами воевали тогда. А я, не разбираючи, уповая на Христа, ехал посреде их. Приехал на Верхотурье, – Иван Богданович Камынин, друг мой, дивится же мне: как ты, протопоп, проехал?»475

Безопасность была слабо обеспечена, в особенности в Тюмени и Таре, расположенных дальше к югу476. На протяжении XVII века на них нередко нападали калмыки и башкиры, руководствуясь множеством самых разных мотивов. Российское продвижение, безусловно, вызывало недовольство, которое могло привести к воинственным реакциям. В некоторых случаях подстрекательством занимались наследники хана Кучума. Но до известной степени мотивы нападений кочевников были прагматичными. Характерные для кочевой политэкономии «набеги и торговля» (англ. raiding and trading) сходились воедино в работорговле. Калмыки добывали рабов, атакуя русские деревни, и либо продавали их на различных рынках, либо возвращали российскому руководству за выкуп. Даже в XVIII веке, после победы над наследниками Кучума и над калмыками, продолжали пылать башкирские восстания.

Столкнувшись с Китаем в долине реки Амур, Россия предпочла отступить, заключив Нерчинский договор 1689 года, по которому она обменяла территорию на мир и торговые отношения. Нерусские кочевники, жившие вдоль южной границы Сибири, представляли для России гораздо более трудную проблему. Майкл Ходарковский описал ситуацию словами: «Мир был невозможен»477. Коренное население, по мнению многих историков не представлявшее никакой опасности, поднимало серьезные восстания против российских властей. Трудности возникали не только с жителями Дальнего Востока, знаменитыми своим яростным сопротивлением России, но и с народами внутренних областей, которых принято считать уже более замиренными. В 1641 году самоеды атаковали русский отряд, везший в Москву ясачных соболей478. Наконец, серьезная угроза российскому господству исходила из рядов самих русских. Сибирь была затронута многочисленными восстаниями, наиболее ярким из которых было Пугачевское восстание при Екатерине II. Время от времени бунтовали российские служилые люди в Сибири. И даже когда казаки не бунтовали открыто, сибирские власти были вынуждены с ними считаться479. На протяжении двух веков российская власть в Сибири была ощутимой и вместе с тем непрочной – она была чем угодно, только не железным кулаком. Невозможно понять управление Сибирью, не осознавая реальные и продолжительные угрозы безопасности, с которыми имели дело сибирские администраторы и крестьяне.

Если российская военная инфраструктура в Сибири была создана стремительно, то этого нельзя сказать про миграцию и поселение в Сибири в XVII веке, поэтому некоторые историки называют сибирские поселения не городами, а военно-административными центрами480. И хотя я считаю, что взгляд на сибирские города просто как на пункты военной фортификации и сбора дани не позволяет увидеть зарождение и развитие там многообразного пограничного общества, нельзя поспорить с тем фактом, что русская миграция в Сибирь была в XVII веке крайне незначительной. Этому было много причин. «Людей бросают с места на место и из провинции в провинцию, чтобы они селились там, и, чтобы найти замену [тем, кто уехал], они посылают и селят других», – заметил