Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

— Подержи, — Марфа сунула ему шляпу, и встряхнула сколотыми на затылке косами.

— Холодно же, — еще успел сказать адмирал, но она уже шла дальше — маленькая, стройная, в черном, коротком плаще, что развевался на легком ветру.

— Феденька, — сказала Марфа, остановившись сзади. «Феденька, сыночек, здравствуй».

Он обернулся и подумал: «Господи, она такая, же. Морщин только больше стало. Мама, мамочка моя».

— Матушка, — он все стоял, а потом, чуть слышно всхлипнув, повторил: «Матушка, милая моя».

— Феденька, — она потянулась, и погладила его по плечу. «Дальше не достает, — Федор, вдруг опустившись на колени, прижался к ней, и Марфа, поцеловав рыжие волосы, обняв его, шепнула: «Все, все, сыночек, все, я тут, я с тобой».

Она закрыла глаза и вспомнила большого, крупного мальчика, что жадно сосал ее грудь и засыпал у нее, под боком, блаженно сопя. «Кася тогда все хотела его унести, — усмехнулась про себя Марфа, — говорила, мол, зачем его султанское величество велел пяти нянькам за ребенком глядеть, если вы все равно его от себя не отпускаете? А я ответила: «И не отпущу, пока жива». А вот пришлось, — она глубоко вздохнула и тихо спросила: «Лиза-то где, с детьми?»

— В лесу гуляют, — сын все не отрывался от нее. «Сейчас пойдем к ним, матушка, просто….

— Ничего, ничего, Феденька, — она прижалась щекой к его волосам. «Ничего, мальчик, мой. Ты вернулся, и все будет хорошо».

Федор нашел ее руку, и, поцеловав маленькую кисть, вдохнув запах жасмина, глухо сказал:

«Господи, ну как мне тебя благодарить-то?»

— Не надо, — мать покачала его, как в детстве, — не надо, мой хороший. Ты поплачь, милый мой, не видит же никто, только я и Господь Бог, а мы никому не скажем».

Она все гладила его по голове, а он плакал — тихо, еле слышно, не отпуская ее руки. Потом он поднялся, и, вытерев лицо, рукавом плаща, глядя в зеленые, прозрачные глаза, твердо сказал: «Мне поговорить надо с вами, матушка».

— И поговоришь, — согласилась она, закинув изящную голову. «Ох, и вымахал же ты, Феденька, — мать улыбнулась, и подтолкнула его: «Пошли, с хозяином этого замка поздороваешься, его-то ты еще дольше не видел».

Федор незаметно перекрестился, и, взяв мать за руку, сжав зубы, сказал себе: «Господи, помоги мне».

Он увидел высокого, широкоплечего, седоголового мужчину, что, стоя внизу, махал им рукой.

Спускаясь вслед за матерью, Федор вдруг подумал: «Вот я бы так и написал ее — в мужском наряде, только голова пусть не прикрыта будет. Какая она красавица все-таки, совсем не изменилась, даже волосы не поседели».

— А вон и Лиза, — Марфа прищурилась и обернулась к нему, посмотрев снизу вверх в голубые, с золотистыми искорками глаза.

— Что, матушка? — пробормотал Федор, чувствуя, как к лицу приливает краска.

— На отца ты стал похож, — коротко заметила мать. «Как юношей был — так не очень, а сейчас — одно лицо. Ну да ты повыше его, конечно, хотя, — она мимолетно улыбнулась, — куда уж выше, кажется».

Она рассмеялась и легко побежала вниз. Федор тяжело, глубоко вздохнул и, сглотнув, повторив: «Господи, помоги, — последовал за ней.

— Еще чуть-чуть голову поверните, бабушка, — Степа, присев напротив большого, обитого бархатом кресла, быстро рисовал в альбоме. «Я сейчас эскизы сделаю, а потом, когда в Антверпене, у господина Рубенса в студии буду — маслом напишу, и отправлю вам в Лондон».

Она сидела, вполоборота, закинув ногу за ногу, сцепив тонкие, унизанные перстнями пальцы на стройном колене. Степа посмотрел на прямую спину в черном кожаном камзоле, на бронзовые волосы, свернутые узлом на затылке, и, опустив голову к бумаге, подумал:

«Какой мастер все-таки Федор Савельевич был, храни Господь душу его. Сразу все увидел.

И глаза такие же, как на иконе — смотрит, будто насквозь».

— Красавец мальчик, какой, — нежно, незаметно улыбнулась Марфа. «Я Матвея таким помню, молодым. И тоже — невысокий, изящный. Ну да это он в Лизу, конечно».

— Степа, — она чуть рассмеялась. «Дедушка у тебя есть, Матвей Федорович, он в Новом Свете живет. Брат мой единокровный, знаешь же ты о нем?»

— Которого казнили, да, — Степан поднял голову и добавил: «Ну, а вы его спасли».

Марфа внимательно посмотрела в лазоревые глаза внука и спокойно сказала: «Ты, Степа, только помни — хоть твоего толка люди особенные, а все равно — с честью все делать надо, тут разницы нет».

Юноша жарко покраснел и пробормотал: «Да я еще не…»

— Матвей Федорович мне письмо оставил, — задумчиво заметила женщина, — я тебе в Антверпен его перешлю, как вернусь. Ты почитай, он плохого ничего не посоветует.

Степа вдруг улыбнулся и тряхнул рыжей головой: «Спасибо, бабушка. Вы потерпите, недолго осталось». Марья поскреблась в дверь и сказала: «К обеду зовут. Бабушка, а почему батюшка с матушкой не на постоялом дворе жить будут, а в городе? Батюшке же сюда, в замок ездить надо, ну, на стройку».

— Потому, дорогая моя, — Марфа взглянула на неожиданное яркое, голубое, осеннее небо в распахнутых ставнях, — что родители твои тут до весны, дешевле будет в городе комнаты снять, чем здесь оставаться. А дороги сюда — пять миль, рядом совсем.

— Бабушка, — Степа прищурился и потянувшись за хлебным мякишем, стал что-то стирать, — а вы нас в Антверпен отвезете?

— Тебя — в Антверпен, а сестру твою — в Амстердам, обратно к дону Исааку и донье Хане, — Марфа увидела, как покраснела девочка и незаметно ей подмигнула. «А весной, как отец ваш работы по замку закончит — и встретитесь».

— Все, — разрешил Степа, — вставайте, бабушка. Он повел носом и спросил: «А что на обед, Марья? Рыба, что ли?

— Матушку щуку сделала, как пани Мирьям ее учила, — ответила сестра и добавила: «Тут такой и не пробовали никогда, хотя хозяин сказал, что во Франции есть эти…, - девочка наморщила лоб.

— Quenel es de brochet, — помогла Марфа, вставая. «Ну, — она улыбнулась, — пойдемте».

Посмотрев вслед внуку, что легко сбежал вниз, в трактир, она повернулась к Марье и сказала: «Видела я жениха твоего, такого и шесть лет подождать можно».

— Я, может, и не выйду за него замуж, — Марья вскинула голову. «Точно Изабелла, — вдруг подумала женщина. «Только глаза синие, а так — она похожа на нее, очень».

— Ну и сглупишь, — подытожила женщина и увидела, как Марья широко улыбается.

— Словно, как в подмосковной, — Федор, на мгновение остановился, и почувствовал запах леса — свежий, чуть горьковатый. Он взглянул на вечернее небо, проследив глазами за стаей птиц, что плыла в нем, — высоко, так что их почти не было видно, — и повернулся к матери.

Она шла рядом, сухая, чуть прихваченная холодом трава, едва слышно шуршала под ее ногами. Подол бархатного, цвета старой меди платья, волочился по земле.