Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

на побратима. Его томило любопытство, но и опасение. Что Боян – гусляр и певец не чета дружинным горлопанам с их любимым «Мы ловили медведя́», было ясно и так. Но в устах умелого кощунника обрядовая песнь – оружие. Немало есть сказаний о силе, что она несет. Такой певец может заставить сотню гостей на пиру плясать до изнеможения, до смерти – а может сразу погрузить в вечный сон. Или лишить силы целое войско, сделать бойцов беспомощными, как младенцы.

И если есть на свете человек, способный на такое, то Ингвар не удивился бы, убедившись, что тот стоит перед ним.

– Поклянись твоим богом, что не причинишь вреда мне и моим людям.

Боян вынул из-под кафтана золотой эмалевый крест на цепочке и поцеловал его:

– Я не хочу причинять вреда тебе и твоим людям. Лишь хочу спасти этих несчастных от бессмысленной гибели во славу сатаны.

– Колошка, знаешь, где его поклажа? – Ингвар глянул на отрока.

– Гусли принести? – понятливо кивнул тот и по знаку князя вдвоем с Соломкой пустился бегом по песку вдоль шатров.

– Чего не начинаем-то? – К ним подошел Негода, заложив руки за пояс и выпятив брюхо. – А то девка остынет, а мясо пережарится!

Вокруг захохотали, но Ингвар качнул головой:

– Обождите. Князь Боян нам сейчас петь будет. То есть Черниге и…

– И Кощею с Мареной, – подхватил Мистина.

Отроки уже разнесли котлы с похлебкой, начали разливать отвар и раскладывать по мискам вареную рыбу, но никто еще не ел. Видя какую-то заминку, народ подтянулся к костру, где стоял князь с приближенными. Слышался гул, расспросы под треск огня. Было уже ясно, что погребальный пир пойдет как-то иначе; разнесся слух, что князь передумал и все же решил принести в жертву болгарского князя. Не зря же Ингваровы братья столпились возле него и оживленно толкуют о чем-то!

Но вот Колояр и Соломка принесли гусли. Боян проковылял к лодье покойного и уселся на кошму под самым бортом, там, где Черниге было бы лучше всего его слышно, если бы звуки этого мира еще до него доносились. И сама душа воеводы, наверное, невидимою птицей сидела сейчас на высоком штевне и прислушивалась. Клубы дыма, уносимые ветром от берега в море, вихрились над носом лодьи с резной головой сокола, и Мистине вдруг померещилось, будто он и правда видит там белую птицу с человеческим лицом…

По знаку Ингвара гриди уняли шум. Боян провел пальцами по струнам, и у каждого возникло удивительное чувство – будто тьму прорезали солнечные лучи, невидимые очам, но ощутимые сердцем.

– Я принесу в жертву мертвому и его новым владыкам другую деву, куда лучше этой, – сказал Боян, и все стоявшие вокруг сомкнули ряды теснее, чтобы как можно больше людей могли его расслышать. – Да усладится слух твой, Царь Морской, песней во славу твою, сложенной дедами нашими!

Была у матери дочка,

Гостилюба, кровинка родная.

Мать ее в зыбке качала,

Качала и песни пела.

Росла она, возрастала,

Вошла в девичий возраст.

Могла хозяйничать в доме,

А мать ее не пускала,

Ни по воду, ни к скотине.

Девушки мать хвалилась

У моря пред рыбаками,

Что растит красоту-девицу

Ясного солнца пригожей,

Вдвое месяца краше…

Удивительно, как нежно звучал низкий голос Бояна, рисуя красоту девы. И настоящее чудо творил он с каждым слушающим. Стоя на песке перед лодьей у моря, каждый ощущал себя где-то в другом месте – светлом, теплом, чистом, как цветущий луг ранним летним утром. Никто уже не видел той тощей девчонки в черно-красной плахте, что сидела у ног покойного в лодье – перед каждым сияла иная дева, прекрасная, как солнце, в лучах золотых прядей, с глазами небесной синевы…

Шли рыбаки по морю,

Громко спевали песни

Про красоту-девицу,

Что вдвое месяца краше,

Яснее светлого солнца.

Услышал рыбацкие песни

Могучий Морской Владыка.

Услышал и стал печален,

Нахмурил чело свое грозно.

Вскипели тут пенные волны

От гнева Морского Владыки.

Три дня бушевало море,

Гнало высокие волны,

Губило лодьи морские,

Билось о белые скалы.

Собралися мудрые старцы,

Держали совет и сказали:

Гневен Морской Владыка,

Желает и требует жертву.

Положено Князю Морскому

Раз в девять лет – по деве.

Голос певца изменился: в нем зазвучали грозные завывания бури, низкий шум валов, дробящихся о скалы, крики чаек, треск ломаемых весел. Каждый нахмурился, затаил дыхание, видя бурлящее море перед собою. И пробирало холодом от ожидания: вот-вот морской владыка явит себя взорам и назовет причину своего гнева…

Мать как-то пошла за водою,

Оставив одну Гостилюбу.

Вышла девица из дома,

Села у синего моря,

Звонкую песню запела.

Вскипело синее море,

Погнало высокие волны,

Ударило в белые скалы.

Глядит пред собой Гостилюба

И видит великое чудо:

Стоит перед нею владыка

Златые кудри по пояс,

В руках золотые стрелы

И лук с золотой тетивою.

Слова говорит ей такие:

Душа моя, красная дева,

Давно я тебя поджидаю.

Положена дань мне от веку,

Раз в девять лет – по деве.

Славен я всякою силой:

Когда заиграю на гуслях,

Пляшут волны морские,

А вихри им подпевают.

Златые мечу я стрелы

Быстрее буйного ветра,

В кого попадут мои стрелы,

Тот занеможет немедля.

Есть у меня источник,

Девы его охраняют,

Кто выпьет воды волшебной –

Тот будет здоров и молод.

Любимцев своих награждаю

Великим я жалую даром:

Кто мил мне, умрет в расцвете,

Без дряхлости в тяжких недугах.

По глади синего моря

Я мчусь на конях проворных,

Как ветер несутся кони

По морю, ровно по суше.

Живу я в богатом чертоге,

В глубинах синего моря,

Бесчисленны в нем палаты,

Красного золота утварь,

Белого серебра двери,

Скатного жемчуга окна.

Три сотни белых баранов,

Три сотни черных овечек

На стол подается в палатах,

Где гости мои пируют.

Всем изобилен чертог мой,

А только в