Избранное - Бела Иллеш

Началась вербовка голосов.

За шесть — восемь недель до выборов всем стало ясно, что, как бы там ни говорили относительно нищих, все же большинство тарпинцев сильно привязано к Эсе и будет голосовать за него.

Сторонники Эсе боялись, как бы вицеишпан, пустив в ход жандармов, не помог Элеку Паткошу быть избранным. Но Гулачи ничего подобного в голову не приходило.

Точно за шесть недель до выборов Тамаш Эсе получил письмо от Берегсасского банка. В этом письме доверенный банка Комор предлагал тарпинскому старосте в трехдневный срок возвратить банку заем, который Эсе получил когда-то под землю и дом. Но если он не уплатит…

Эсе поехал в Берегсас, чтобы получить где-нибудь новый заем для уплаты старого долга. Бегал он повсюду, но безрезультатно. Никто ему взаймы не давал.

Пришел он также и к моему отцу.

— Устроим, Тамаш, — сказал отец, когда Эсе рассказал ему о своем горе. — Ничего страшного нет. Сегодня же достану тебе эти несчастные гроши.

Отец был убежден в том, что говорил, и не по своей вине не смог достать несчастных грошей. В банке ему денег не дали, так как наш виноградник и дом и без того уже были заложены и перезаложены. У частных лиц он тоже ничего не добился: те, у кого были деньги, дать отцу взаймы не хотели, у тех же, кто дал бы с охотой, были крупные неприятности с проклятым банком.

Маркович, к которому отец обратился в последнюю очередь, вместо денег дал отцу совет:

— Заботься, Йошка, лучше о своих собственных делах. Заботься, пока не поздно.

Неудача отца, так и не сумевшего достать денег, решила судьбу Тамаша Эсе.

Тот, кто утверждает, что венгерские суды работают медленно, пусть заглянет в дело Тамаша Эсе. Через двадцать два дня после получения письма Берегсасского банка в доме Эсе появился судебный исполнитель. Суд назначил продажу с молотка на день выборов.

Не дожидаясь их, Эсе отказался от своей кандидатуры. Старостой был избран Паткош.

Через несколько дней после продажи дома Эсе посетил нас. По своему обыкновению, он принес нам подарок — на этот раз два яйца и два яблока. После обеда он долго пил с отцом. Пили они не наше собственное вино, потому что наше вино отец продал вместе с бочками два месяца тому назад, когда на него очень нажимал банк. Теперь наш погреб был пуст. Вино няня Маруся принесла из корчмы.

Купленное в корчме вино развязывает людям языки значительно медленнее, чем собственное вино, но в конце концов все же развязывает.

— Ну, Йошка, — заговорил молчаливый Эсе, — теперь я стал Иоанном Безземельным.

— Что ты намерен делать? — смущенно спросил отец.

— Наймусь в батраки, — ответил бывший тарпинский староста.

Отец задумался.

— Я тебе советую, Тамаш, поезжай куда-нибудь далеко. Есть еще много мест в Венгрии, куда не достанет ни рука Гулачи, ни рука Шенборна.

— Там хозяйничает какой-нибудь другой барин, разве в фамилии дело? — тихо ответил Эсе. Потом, ударив кулаком по столу, громко закричал: — Никуда не поеду! Здесь останусь!

Его коренастая фигура, мясистое бронзовое лицо, глубоко запавшие карие глаза, лежащие на столе мощные кулаки — все в нем выражало силу и твердую волю.

— Ни на шаг не уйду отсюда! — кричал он. — Австрийский император раздает венгерскую землю, нашу берегскую землю, господам, банк вырывает у нас из-под головы последнюю подушку, но венгерская земля все же не собакам принадлежит, а нам! Пойми наконец, Йошка, пойми — венгерскую землю у нас никто, никто, никакой черт отнять не может! Она наша, наша, наша!

— Что же ты все-таки думаешь предпринять, Тамаш? — тихо спросил отец, когда Эсе умолк.

— Я уже сказал. — Наймусь в батраки.

— А если не получишь работы?

— Тогда пойду просить милостыню!

Отец опустил глаза и замолк. Эсе продолжал:

— Пойду просить милостыню. А если вшивому нищему не подадут, воровать буду! Красть буду! — кричал Эсе. — Черт возьми всех господ! Если судить будут, плюну судье в глаза, но останусь здесь, здесь, здесь…

— Не могу ли я помочь тебе чем-нибудь? — спросил отец после долгого молчания.

— Можешь. Можешь помочь и мне, и себе, и всем честным людям. Всем поможешь, если будешь не только хорошим венгром, но и будешь действовать кулаками. Если кто пристанет к тебе, не склоняй головы, не молчи, а кричи и бей! Бей их, собак, бей, кусай, пинай ногами, пока они не выплюнут свою гнилую душу!

И бывший тарпинский староста, потомок Тамаша Эсе Великого, опершись локтями о стол, закрыл лицо руками. Его мускулистое тело тряслось от рыданий.

Через неделю мы узнали, что Тамаш Эсе нанялся в батраки в деревне Папи к мужу своей старшей дочери, кулаку Петеру Сита.

Туда к нему однажды пришел освобожденный из тюрьмы Янош Фоти.

Макар Чудра

Я научился играть в карты.

В любимой игре отца «марьяж с прикупом» нужны были три игрока. Один объявляет козырь, а двое других играют против него. Пока дядя Балог был жив, партнеров всегда было трое: отец, управляющий городским хозяйством и уксусный фабрикант. С тех пор как дядя Балог умер, постоянного третьего партнера у отца не было. Место покойного занимал то один, то другой знакомый, но полностью заменить Балога не мог никто. Правда, среди игроков можно было найти таких, кто играл бы не хуже покойного, но те как раз не умели по-настоящему пить. Игра же без выпивки — это не настоящее удовольствие. Были и такие, которые свое искусство пить могли бы показывать в цирке, зато они ни черта не понимали в картах. Отец поучал этих плохих игроков, а Маркович без стеснения называл их просто ослами. Кончилось это тем, что несколько месяцев спустя после смерти дяди Балога отец и Маркович остались совсем без партнера.

У Марковича явилась спасительная идея.

— Надо научить играть Гезу.

— Меня учить не надо, — сказал я. — Я столько раз видел, как вы играете, столько раз слышал ваши споры, что теперь умею играть не хуже любого из вас.

— Но-но! — старался успокоить меня Маркович.

— Геза еще не умеет пить!

Это был аргумент отца против моего привлечения в игру. Но Маркович опроверг это возражение.

— Для него можно смешивать вино с содовой водой. А если и этого он пить не сможет, пусть пьет просто содовую воду. На детей мы должны смотреть снисходительно.

В первый вечер, когда мы играли еще без денег, я заслужил доверие уксусного фабриканта.

Во второй вечер, когда игра шла уже на деньги, я выиграл тридцать два крейцера.

Из этого выигрыша тридцать крейцеров я потратил на покупку в «Магазине книг и писчебумажных принадлежностей вдовы Якаба Фаркаша» маленькой книжки в желтой обложке, которая называлась «Макар Чудра и другие рассказы».

Автором книжки был неизвестный для меня русский писатель Максим Горький. На имя автора я обратил внимание только после прочтения книги. Что Максим Горький русский, я узнал из надписи на обложке: «Перевод с русского Деже Амброзовича».

Когда в мои руки случайно попал «Макар Чудра», я был уже «начитанным человеком». До этого благодаря сойвинской и берегсасской библиотекам я проглотил уже более двадцати романов Жюля Верна, всех наиболее значительных венгерских классиков и с большим восторгом прочитал несколько романов Вальтера Скотта.

Читая Жюля Верна, я решил, что открою Северный полюс.

Под влиянием венгерских классиков я думал стать великим полководцем, который победит весь мир. Я поставил себе задачей изгнать турок из Европы и уничтожить немецкий и русский народы. Способы, какими я собирался сделать это, были для меня пока неясны. Но если человек знает, чего он хочет, остальное приходит само собой.

Я чуть было не забыл о Купере! Когда я прочел «Последнего из могикан», мне стало совершенно ясно, что мой долг — создать огромное индейское царство, которое тянулось бы от Атлантического океана до Тихого. В этом направлении мною был сделан первый практический шаг — в саду дяди Марковича я с помощью немого Гугу научился ездить верхом, причем без всякого седла.

Когда я впервые читал Горького, эти детские мечты были уже мною изжиты. Время от времени меня еще привлекал холодный свет Северного полюса и — несколько чаще — план самому написать роман о Ференце Ракоци в духе романов Вальтера Скотта.

Теперь же Северный полюс и роман о Ракоци были преданы забвению вслед за индейской мировой империей.

Если бы меня спросили, что именно во мне изменилось, когда я попал под влияние Горького, ответить на это я бы не мог. Я знал одно: что-то коренным образом изменилось во мне и вокруг меня. Я начал, сам того не сознавая, ощупью переоценивать вещи и людей. Например, Маркович перестал быть для меня только нашим соседом, хорошо умевшим пить и играть в карты, а Фоти с кирпичного завода не был для меня просто рабочим, которому после Будапешта скучно стало жить в Берегсасе.