Маски - Андрей Белый

И пошел синусоиды строить ногами, отшлепывая в темно-синие каймы ковра: головою – вперед, темно-синие кайма отсчитывая и прислушиваясь; – и – там снегом визжало, как пулею.

Список швырнул Каракаллову:

– Сами справляйтесь: немного осталось! —

– Нил Стрюк, Нина Пядь, Юрий Песарь, Помыхом, Фуфлейко.

– А как с Циммервальдом сношения?

– На волоске…

В шелестениях снега несущихся взвизгнет Россия.

И —

– тысячами развернется знамен!

– Все же есть.

И уже там повизгивает из-за визгов: иными какими-то визгами; и – Зимияклич —

– «старик» —

– из Лозанны глядит.

Почему же – с густой укоризной? – И – он, стало быть? Нет же, – в руки себя он возьмет.

И как хватит по воздуху, взвив в воздух руку:

– И – меньшевиков!

– И – эс-эров!

– И… и…

Будет дело: разрушится этот квартал!

Треск: —

– Те-ка-ко-ва!

– Кончили? Пойдем обедать!

Суп с сальцем

Обедали же у Леоночки, на круглом столике; столик качался; плохая посуда; Леоночкин ножик без ручки: с железным торчком; а тарелки – с потресками; вилки – не чищены.

Терентий Титович выскочил, бразилианскую бороду бросивши:

– Эк, – насосал папирос Никанор!

Передернул короткую курточку-спенсер; Леоночке – вскользь; мимоходом:

– Опять зажевала очищенный мел?

Желчь и зелень локтей оглядел:

– Износились!

И сел за обеденный стол:

– Ну-те, милости просим, Корнилий Корнеевич, – бросом руки; бородой, – желтым клином, – Леоночке:

– Гость: ждали – с гор; подплыл низом!…

Леоночке стало казаться: она, как на вешалке, виснет в развислыи дымок папироски, который проклочился в воздух из ротика; а Никанор подвязался камчатной салфеткою: с меткою «М».

Чтобы что-нибудь, – Тителев руку к бутылке, а бороду на Каракаллова:

– Эк? Кахетинского?

– Нет, благодарствуйте!

И – за графинчик с водою; но руку отдернул: отстой, —

не вода.

Леонора со скошенным ротиком передавала тарелку остывшего супа (с сальцем) Никанору, крича о каких-то разгласиях каждым своим изогнувшимся пальчиком; видом показывала, что наскучили ей раздабары его; глаз агатовый – в окна, где дым из трубы, выгибаясь, как чорт голенастый, в минуты затишья, выскакивал рывами в белые рывы; —

– в разрыв белых вей: —

– двор, забор: за забором дома деревянные колером вишневым и незабудковым, нежным, едва показались; но свисты засыпались снова.

Леоночка, точно косая: агатовый глаз за окно, а другой, зеленый и злой, наблюдал Никанора, который давился: как мерзлую кочку ворона, – долбит своим видом и лезет в глаза, как оса, Никанор; он сопел и отчавкивал громко (дух блюд подаваемых Агнией – сало свиное); он насморк схватил, нахлебав сапогами снежищ.

Каракаллов пытался опять завести разговор о Цецосе, но Тителев – сбил:

– Эк, метет!

Мигунками, сквозными вьюнками, забор и домок по мигали.

Наблюдательность с учетверенною силой, как десять поставленных автоматических камер; работала: мог крепко спать, все же зная, когда там Мердон, не по адресу при сланный, ходит заборами; глазом, как шилом, – в тарелку, в стакан, в Никанора, в Леоночку: видел, как злилась, как глазик, зеленый и злой, перепархивал: под подоконник, под скатерть, под руку.

И глазом забегал за глазиком: под подоконник, под скатерть, под руку; и – бегал за ними очком Никанор.

И тут ручка с салфеткой – салфеткою в нос Никанору:

– Несносный!

– Леоночка!

– Терентий Титович, я вас прошу… – Никанор.

А Леоночка:

– О, уважаемый наш Никанор: не разбейте тарелки мне!

И Никанор, закусивши бородку, прискорбно давился; и губы, сухие и черные, стали сухими полосками в серых усах.

– Ты, невзрючка, какая! – ей Тителев, переблеснул тюбетейкой. – Ты рожечек, ну-те, не строй: Никанор, он – хороший; – рукой трепанул, – трубадуры, голубчик мой, в нынешний век, – трубокуры; иначе они просто «дуры»; не будьте таким!

И как будто ему наступил на мозоль он, затронув какую-то тайну его отношенья к какой-то особе.

И тотчас – к Леоночке:

– Эк, закаталася глазками… Неохоть, что ли, тебе?

– Опаскудило, что ли, тебе наше дело? – пытался сказать его взгляд, потому что не губы, а – ржавая жесть; прожесточил усами; в глазах – добродушие.

Ровность подчеркнутая приводила ее просто в ужас; она – верный признак паденья барометра: знать, урагану ужасному, – быть.

Но она передернула плечиком.

Пискнула белая стая мышей: —

– за окошком взвилась шелестящая мантия нежно-серебряным просверком; и громокатный удар тарарахнул по крыше.

– Ну, ну, – и обеды же!… Лучше в столовую бегать, – вдохнул Никанор; и – схватился за ножик качавшийся: ручка некрепкая; бросил.

Схватился за скатерть: суровая и с бахромою из синих павлинов; глазами рассматривал брюки, которые он растиранием пепла о них перепакостил:

– Лучше язык за зубами припрятывать.

И – облизнулся: ни звука.

И – ухнуло с неба.

Низринулась снегом на снег, промелькавши сквозь черч размахавшихся веток на бледном, оранжевом домике, бледная девочка, ножками дергаясь в черч размахавшихся веток, чтоб спинкой разбиться об острый сугроб; и ее пропорола ворона летящая; и все – взвизжало; и тотчас ей вслед прочесала свистящими космами баба хрипящая: снегом упала, как скатерть, на снег; и – бледкявый оранжевый домик с оранжевой силою выкровил в снеге; прислушивались, как мотор стал подпрыгивать.

– Кончили?

Тителев бросил салфетку.

– Пошли?

Но мотор у ворот профырчал, ход сорвав.

Как шутовка юродствует

Черная шляпа, махаяся перьями невероятных размеров, влетела в калитку экспрессией бедер и таза, с лицом, злым и длинным.

За ней развевалася дымчато-серым отливом мехов, точно плащ героический, шелковая, шелестящая, черная, но, с гиацинтовым просверком, мантия, схваченная на груд и серебрящейся пряжкой.

За мантией иноходью побежал котелок.

И – звонок.

Из передней: походка с шумком, юбка с шуршем; слова закатались, как яйца; тотчас фонтанами страусовых черных перьев плеснулась на них; Тигроватко!

И – что-то: за нею.

И Тителев всем выраженьем лица сделал стойку, как гончая.

– О, моя девочка!

С желтого носа посыпалась синяя пудра: на Тителева.

– Не имея приятности лично вас знать…

Пертурбация перьев: поля черной шляпы закрыли лицо:

– Зная вашу прелестную женку, – моталась серьгами Коза, а не дама!

– Простите за стиль фамильэр.

Но он с верткою силою мускулов, перемуштрованных в нервы, ей кресло подвинул.

И тут:

– Ташесю!

Чисто выбритый, чисто одетый, душистый, но старый пижон, как букет, прижимая к груди котелок, подбегал – к Леонорочке, к Тителеву, к Никанору; и каждому, точно взапых, —

– Ташесю!

Он сел с видом невинным и розовым на кончик кресла, держа котелок на коленях и нежно любуясь им.

Каракаллов за ширмочкой сгинул: моргал из постели Леоночки: сел… на… постель.

И очками пылал Никанор на перчатку грачиного колера: руку схватила она вперетяг, до подмышек.

– А я, мон анфан, на секундочку: ждет – лорд.

И – пауза; и – с серенадой, с руладой:

– Везет на моторе нас, – долгая пауза, – к князю.

И быстро пустилась мишурить разбором, заветов, имен, ситуаций.

– Парбле, – ангажирую… завтра: приезжайте же… Прелесть, что будет: такой получила сервиз:…И – давайте сестриться!… – И к Тителеву:

– Вы – не против?

И юбкою шуркнувши, – в креслице, выставив, как напоказ, неприлично икрастую ногу; и муфтой, которою бросилась в стол, половину стола заняла.

– Отнимаю ее; после вас у нее отниму; вы по слухам, – за глазками злость, – независимый, так что отнять – невозможно; и – наоборот…

Выходило, что он – отнимает.

– Из стаи ворон, закружившихся над Леонорой Леоновной.

И Никанор наблюдал, как она безобразничала искривлением талии, бедер и таза.

– Ведь я – маркитантка, хотя не при армии, но – тем не менее: мы, – Ник и я, – при заботах о страждущих; я появилась – за «ней» и за вами; за «ней» – для себя, а за вами – для дела: для общего, «нашего»… Ник – начинайте, – и муфтою, сняв с половины стола ее, – на Ташесю.

И поставила тощий свой локоть, согнула когтистый мизинец, чеснула им нос, облизнувши сухим языком губы кубовые; и жестокое, злое лицо ушло в нос – хрящеватый, большой, с масленистой площадкой, посыпанной пудрой, с горбком, круто сломанным.

И Ташесю полетел в котелок, собираясь сорваться и призамирая, до вздрога, от этого.

Вот-вот

– Леокадия, – и к Тителеву, – Леонардовна к вам меня гонит; я, видите ли… Комитет, нами организованный, нам поручил пригласить вас читать в моем доме.

Он – путался:

– В пользу «Яичка»!

– Какого? – взусатился Тителев.

– Красного… Дьё!… Для увечных…

– И раненых, – тут Тигроватко вмешалася муфтою.