Сосед будет сверху - Ксюша Левина

— А ты… — Она вдруг щурится, подходит ближе, и теперь я вижу на экране только ее нос и глаз. — Ты что, у Бенза?

Голос Эммы как-то неестественно холодеет. Она напряженно поджимает губы, потом натянуто улыбается.

— Ну повеселись там, пока. Бензу привет, — быстро проговаривает и отключается.

Э-эм, а что это было?

Я хочу задать вопрос деду и его компании, но внезапно осознаю, что говорила с Эммой в гробовой тишине. Все очень странно переглядываются. Офелия загребает лапами, и ее забирает к себе Самба. А мой дед усмехается, опускает голову и, сделав большой глоток пива из кружки, достает сигареты.

— Де-ед! А вы разве не дружите с Эммой Робертовной?

— Ну вот как тебе сказать-то, Санек, — вместо дедушки тянет здоровенный Кокос. — Дружат они, как любые бывшие.

— Это как?

— Никак, — рявкает дед, а затем, развернувшись на пятках, уходит.

Я смутно припоминаю, как он меня свел с Эммой. Мы с ним шли по ТЦ, где я планировала присмотреть новую обувь на лето, она шагала навстречу с кучей пакетов. Я еще подумала тогда, что хочу быть такой бабулей — на стиле: юбка в пол, элегантный жакетик, какие-то цветастые шарфики, серьги, кольца. От нее прямо-таки веяло баблом.

— Саша, — замерла она перед дедом.

— Эмма, — ответил он.

— А это… — Эмма уставилась на меня оценивающим взглядом.

— Это Саша, моя внучка.

— Ты назвал внучку в свою честь? — расхохоталась она. И теперь, вспоминая это, сцена с носорогом Дантеса кажется мне еще смешнее.

— Ну вроде того, — ответил дед. Он не улыбался, а Эмма сверкала фарфором.

— Значит... Александра Сергеевна? Твоего сынишку же Сережей зовут?

— Сережей, — процедил дедуля почти что сквозь зубы.

— Как дела, Сашенька, какие планы на лето? — будто назло ему, лучилась радостью эта Робертовна.

— Да вот готовится в кулинарный поступать и работу ищет, — нехотя произнес дед, прежде чем я открыла рот.

— О! — воскликнула Эмма, а дальше наговорила кучу восторженных слов о том, как ей повезло — она как раз искала помощницу.

Взяв мой номер телефона, Робертовна пообещала позвонить в скором времени, а дальше дед о ней вроде как почти ничего не говорил.

— У них что, не остыло еще? — я кошусь на Кокоса, тот жмет плечами.

— Ты же знаешь Поэта. Он парень горячий, у таких не остывает.

А тот самый «горячий парень 60+» так и торчит с сигаретой в зубах на краю участка, обрывая цветки с яблони.

Ну, кажется, деду и его депрессии помощь нужна. Скорая алкогольная!

— Деда?

— А?

Он не оборачивается, сидит на древней качели, уперся локтями в колени, а я падаю рядом. Тут, у самого забора под яблоней, на этих качелях вместе с электронной книжкой я провела, кажется, всю жизнь.

Сразу не лезу с вопросами, слушаю, как вдалеке поезд гудит, даю дедушке время. И, как всегда, разглядываю его — мое любимое занятие с детства.

Дед у меня красавчик и уж точно не хуже Робертовны сохранился. Он всегда напоминал мне этакого Сириуса Блэка: дерзкий взгляд, длинные черные волосы, приправленные сединой. Даже сейчас он носит растянутые майки-футболки, кожанки и драные джинсы. Да, Сириус Блэк, одно лицо. Не хватает ему только Клювокрыла и тюремных наколок. Вместо этого имеется изображение профиля самого Пушкина под сердцем, Халиф-аист на ребрах и дары смерти из «Гарри Поттера» под ключицей (это я заставила его набить парные татуировки на мое совершеннолетие).

И теперь мой прекрасный Сириус Блэк грустит и курит, упершись взглядом в почти черное небо. Даже пиво с собой не взял, а это уже совсем печально.

— Что у вас там? — наконец не выдерживаю я.

— Да так. Старая возня.

— Ну расскажи.

— Зачем?

— Поучительно, — я опускаю на его плечо голову, потом и вовсе забираюсь на качели с ногами, а он тяжело вздыхает. — Сказку на ночь, жги! Легче станет, ну?

— Пам-пам-пам, — чпокает он губами, задумчиво делает затяжку, пока сигарета догорает и шипит, а затем чешет губу большим пальцем.

Я знаю, что с Ба у них все было не слава богу — ранний развод, и уже давно ничего общего. Она считала его «грязной собакой», а он ее «сумасшедшей истеричкой». Потом дед какое-то время был «блядуном» (по мнению моей мамы и все той же Ба). Я, конечно, слышала, что и до бабушки он баловался беспорядочными связями, но между делом все равно поговаривали о «той самой» — Ба ее особенно ненавидела.

Неужели Робертовну имели в виду?

— Мы в институте познакомились, — начинает дед явно нехотя, — на одном курсе учились.

— Одногодки?

— Не, я после армии был. Старше года на три или четыре. Как-то закрутилось быстро у нас. Я работал и учился, у меня однушка была. Да та же, что и сейчас, собственно. Потом гараж раздобыл, моцик. Она была такая вся из себя фея, но влюбилась в меня страшно, а я… пацаном был. — Еще один вздох оглушает тихий вечер. — Ей замуж хотелось, ну а я, словом, нет, не был готов. Не понимал еще, что мне от жизни надо. Да и никто меня так, как она, не любил никогда, даже страшно было.

— А ты ее? — Я никогда не слышала историй, которые бы рассказывались таким тоном. — Ты любил ее?

— И я ее. Но я все время думал, что она уйдет. На хера ей, как говорится, я со своим моциком и однушкой, когда у нее родители при бабле? То, как я ее любил, неважно. Я знал, что ни-че-го не будет.

Голос деда пронизывает до мурашек, на моих глазах выступают слезы, но я держусь. Мне даже после «Хатико» и «Белого плена» так хреново на душе не было, как от всех этих откровений. Эх, деда! Ну как же так, а?

— В общем, Эмма замуж хотела, тогда в девятнадцать лет самое то было выходить. Да она бы меня, если уж честно, и додавила. Я бы, наверное, и счастлив был с ней. Может, даже на завод пошел и детей бы с ней завел, но… не давила она.