Яванская роза - Жозеф Кессель

Было около полудня, когда я проходил по холлу клуба.

– Здесь одна дама, она ждет вас уже два часа, – сказал мне посыльный. – Она не захотела, чтобы я вас разбудил.

– Я встречусь с ней в другой раз, – ответил я в страстном нетерпении добраться до приюта полумертвеца.

Но, обернувшись, я увидел Флоранс.

Не дав мне прийти в себя от удивления, она спросила:

– Почему ты отказался зайти ко мне? Ты пошел на встречу с этой женщиной?

Я не узнавал ни лица Флоранс, ни ее голоса, или, вернее, я вновь увидел в ней человека, которого встретил в самом начале, но которого заставила забыть ее любовь ко мне.

Да, этот упрямый взгляд, отсутствующий, непреклонный, эта интонация, суровая и жестокая, эта дикая воля дойти до конца любой ценой – ценой смерти старого изнуренного человека – метиска вновь предстала передо мной с таким лицом.

Внезапно, сам того не желая, не ведая, я вызвал у этой дикарки всех дьяволов ревности. Они соответствовали ее страсти. Я почувствовал это и испугался.

В то время, когда никакая драка, ни самая опасная, ни самая позорная, не пугала меня, я приходил в ужас от публичной сцены с женщиной, если только не был пьян. Ничто не казалось мне более опасным. Я не знал, что ответить, что делать… ощущение, что я смешон и отвратителен, угнетало меня.

Пользуясь моим смятением, Флоранс продолжала на более высоких нотах:

– И теперь ты снова идешь к ней?

Мне надо было что-то сказать, сделать какой-нибудь обуздывающий жест, сразу прекратить, безжалостно остановить этот бунт, это покушение на мою свободу или, по крайней мере, оттолкнуть Флоранс с ее криками и пройти мимо. Но уже любопытные лица оборачивались к нам. На некоторых, мне показалось, я увидел улыбку.

– Ты с ума сошла! – прошипел я Флоранс. – Дело не в женщинах, клянусь тебе.

– Тогда я иду с тобой.

Флоранс еще повысила тон. Я до такой степени потерял голову, что был не способен придумать малейшую ложь, помешавшую бы метиске сопровождать меня.

– Хорошо, – сказал я.

Затем, вспомнив, куда я направлялся, я добавил с чувством, которое может испытывать раб, предвкушающий заранее подлую месть:

– Идем. Ты сама захотела.

В эту минуту я ненавидел Флоранс так сильно, что не мог этого выразить. Самолюбие, вероятно, подавляло во мне все остальные чувства. А эта девица, которую я считал у своих ног, навязывала мне вдруг свою дикую и сумасшедшую волю!

Неспособный отделаться от нее, я был также абсолютно не способен выносить ее рядом с собой. Вместо того чтобы взять автомобиль, как намеревался, я подозвал рикшу.

Человек-лошадь подбежал. Я прыгнул в его тележку, не обращая внимания на метиску.

Однако вскоре я увидел ее рядом: Флоранс вез другой китаец в лохмотьях.

Я вспомнил другой бег, приблизительно такой же, по улицам Кобе, но тогда роли были другие: тогда я преследовал Флоранс.

Вспомнила ли она?

Возможно…

На одной остановке из-за затора на узеньком и вонючем переулке китайского города мы вынуждены были стоять некоторое время бок о бок. Я увидел в глазах Флоранс отчаянный призыв – и резко отвернулся.

Как мог я приписывать столько прелести этому невыносимому существу?

Я рассчитывал, что само место, куда я вез Флоранс, освободит меня от нее, настолько отвратительным представлял я его себе.

Если в этом смысле мои надежды превзошли все ожидания, то расчет, напротив, оказался неверен.

Ни почти непродыхаемый воздух, ни запах грязи, пота, мочи и плохого пережженного опиума, ни сплетение тел в лохмотьях, покрытых коростой, лишаями, ни зрелище лиц кули, провалившихся в отравленный сон, – ничто не отбило охоту у Флоранс, между прочим, такой свежей, такой гладкой, которую длительное заточение приучило к монастырской чистоте.

Если бы она не была со мной, я бы сбежал. Но прежде всего я хотел ее проучить.

Когда владелец курильни предложил мне угол, отгороженный занавеской от конуры без окна, где столько несчастных вкушали единственное счастье, которое им было предоставлено, я ответил:

– Нет. Вместе со всеми.

Тайком я взглянул на Флоранс. Она даже не моргнула.

Хозяин пинками освободил для меня место, Флоранс легла первая, положив голову на короткий деревянный валик возле подноса.

– Я тоже хочу, – сказала она бою, который готовил для меня первую трубку.

Я пообещал себе, что не скажу ни слова метиске. Однако я не смог удержаться и спросил:

– Ты уже курила?

– Нет, жизнь моя, но я хочу делать то же, что и ты!

Флоранс вновь говорила своим нежным голосом, страстным и покорным. Можно было сказать, что это по моему приказу она устроилась напротив. Привидения ревности рассеялись. Она вновь обрела свое сердце влюбленной служанки.

Но это преображение отнюдь не успокоило меня.

„Она улыбается мне. Она счастлива. Она считает, что в расчете, – думал я с возрастающим отчаянием. – Ну, ладно, она увидит!"

Я стал вести себя так, словно Флоранс не существовало. Она стала для меня предметом, по которому взгляд скользит не задерживаясь. Напротив этой тени я принялся курить, как ненасытный, как одержимый.

Но мягкий наркотик, требующий неторопливости, погружения и обходительности, подобно тонкому диалогу с длинными паузами, не любит варварства. Он отомстит. Вместо того чтобы отнять у меня Флоранс, он привел меня к метиске.

По истечении часа почти безостановочного вдыхания, прерываемого только поджариванием шариков, которые бой приготавливал с дьявольской быстротой, я позабыл все, в чем упрекал Флоранс, или, вернее, то, что вызывало во мне ярость.

Злоба, жадность, свобода, достоинство, гордость, неистовство, боль, любовь, – как можно было придавать хоть какое-нибудь значение этим чувствам?

Таково преимущество опиума, когда, поглощенный в большом количестве, он растворяет людские страсти до счастливого небытия.

Я чувствовал себя слегка приподнятым над грязными и жесткими циновками. Деревянный валик, который поддерживал мой затылок, превратился в некий чудесный источник, откуда неизъяснимое блаженство вливалось в мое тело.

Какой смысл могли иметь заботы, волнения, взрыв амбиций, бунт самолюбия?

Моя плоть и кровь жили новой чудесной жизнью. С необъяснимой радостью я подсчитывал удары своего сердца. А моя до предела чувствительная кожа испытывала восторг от малейшего прикосновения, как от самой нежной ласки.

Когда чья-то рука коснулась моей, я не сразу понял, что это была рука Флоранс. Но когда понял, мне было уже все равно. Флоранс или другая женщина? Неважно, лишь бы ладонь была нежной, а пальцы красивые.

Постепенно, но с неумолимым давлением, неотвратимые, как смерть, потребность, желание полностью овладели мной.