Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

бывая наездами в городе и сохраняя основными прописку, место работы и должность в Татарске. Это было вполне в духе и стиле той эпохи интеллигентов-«многостаночников», о которых мы сказали. Но почему-то больше доверия воспоминаниям Оленича-Гнененко, который принял Иванова на работу в «Рабочий путь» только поздней осенью 1920 г. И только после этого, только к 1921 г. или в его начале, Иванов начал печататься в «Сов. Сибири», заметим, под псевдонимом «Изюмов». И наконец, с помощью Ярославского перешел туда литературным сотрудником. Хотя Петров пишет, что он работал там и метранпажем, и наборщиком, и «выпускающим – ночным редактором». Возможно, Петров присовокупил себя и свои воспоминания из 1919 г., когда у них в Омске было целое молодежное содружество, включая Анова, Рябова-Бельского, Урманова и др., которому добавляла азарта подпольность. Не зря в этих воспоминаниях есть слова о «жизнерадостном виде, общительном нраве» Иванова, что опять же может быть анахронизмом годичной давности. Но не будем и отрицать мемуариста. Ибо тогда, примерно со второй половины 1920 г., Иванов вновь начал писать, входя в колею прежнего своего писательства, когда он блистал «Рогульками» и еще раньше – рассказами «По Иртышу», «Дед Антон». В наступившей «второй» и окончательной советской власти, сравнительно с «первой», 1918 г., требовалось как-то переварить, художнически переосмыслить новый материал. Вот и Оленич-Гнененко сообщал, что, «работая в отделе (газеты “Рабочий путь”. – В. Я.), Всеволод Вячеславович написал на материалах, рабкоровских и селькоровских заметках, ряд рассказов. Помню, что один из них назывался “Глиняная шуба”».

Был он, однако, чуть ли не единственным рассказом, относившимся к «селькоровским» материалам. Но главное, что должно было смутить того же Оленича-Гнененко, это то, что действие рассказа времен продкомиссаров и продразверсток, т. е. самого что ни на есть современного, происходит в Павлодаре, на реке Иртыш. Далеко от Татарска, и не в Омске, а в родном Иванову городе на границе с «киргизской» степью. А в другом рассказе, «Бруя», написанном уже в Омске в январе 1921 г., действие еще ближе к родным местам: там упоминается «Гринька атаманов» из «Лебяжьева», за которого хочет выдать героиню рассказа его отец. «Лога», рассказ, который тоже мог быть написан еще в Сибири, использует тот же «материал» – казачья станица, Иртыш, голодные «киргизы», просящие хлеба. А уж цикл «Алтайские сказки», датированный 1920 г., совершенно точно написан в Сибири, в Омске и Татарске. О нем Иванов упоминает в письме Горькому 16 января 1921 г.: «Написал ряд рассказов и сказок, причем хотел сейчас “Алтайские сказки” послать Вам, но затеряются, должно быть, лучше уж сам привезу». А эти сказки и вовсе вне времени, к его работе в газете никак не причастны. Наоборот, дают повод думать, что Иванов хочет отстраниться от современности, всех этих комиссаров, продразверсток, «кумыний» и советских венчаний, как в «Бруе». Все это напоминает прошлый, 1919 г., когда в разгар работы в колчаковской газете «Вперед» Иванов пишет рассказы (и вскоре издает их книгой) совершенно аполитичные, чтобы отдохнуть от войны. Как герой рассказа «Духмяные степи» инженер Янусов, приезжающий в родную станицу, вдыхает запахи Иртыша, любуется пологом неба, наслаждается степью. Его будто бы позвала кровь предка, хана Кий-оглы, но в решающий момент эта кровь «не заплакала», и он покидает степь. Так и Иванова в колчаковском 1919-м позвала его малая родина, и он написал совсем другие по настроению рассказы, по собственному определению, «краснощекие».

Через год, в 1920-м, ситуация повторяется, он пишет такие же «краснощекие» рассказы «Бруя», «Лога», «Глиняная шуба» и возвращается к уже совершенно целомудренным и полным жизни «Алтайским сказкам», опубликованным еще в 1918 г. Так что кажется, будто бы он каким-то образом смог побывать на родине и на Алтае, набраться творческой энергии и на новом месте пребывания написать эти рассказы. В которых, однако, так или иначе присутствует и современность, советская власть. Подобно инженеру Янусову, он и хочет вернуться в прошлое, но и от современности ему не убежать. В «Алтайских сказках» Иванову удалось вернуться в прошлое практически идеально. С богами и духами алтайской мифологии он знаком, как с живыми, а не сказочными. Да и не мифология это, а словно реальная жизнь в каком-нибудь алтайском или киргизском ауле. Верховный бог Кутай, как мудрый аксакал, снисходителен к проделкам своих подчиненных богов – злой ведьмы Кучичи, доброго Вуиса и земных жителей, будь то старец Аянгул, пытавшийся отмолить грехи свои и всех людей, или капризный «уенчи – певец Докай», который, пользуясь добротой Кутая, побывал богом, но остался ни с чем. Есть тут, как и в баснях, и доверчивый баран, и прожорливый заяц, и самолюбивый горный козел, и все они получают по заслугам. Но главное здесь – язык, манера рассказывать – короткими, энергичными фразами, в которых и характеры персонажей, и природа, и мудрость сказителя. И в то же время – сюжет, повороты которого непредсказуемы. Особенно интересна в этом смысле небольшая сказка «Аю» – о медведе, который хотел добить, «давнуть» хвастливого охотника Уртымбая, попавшего в его смертельные объятия, но тут случилось странное. Аю-медведь увидел в глазах жертвы свое неприглядное отражение: «Маленькая морда, желтые клыки и пена на них», а Уртымбай – свое: серое, «как солончак, лицо и бороденка – как горсточка сухой травы». Медведь отпустил хвастуна, нисколько не переменившегося после этого, оставив ощущение более человеческое, человечное, чем ничтожный охотник.

В общем, Иванов здесь, в этих сказках, в своей стихии: он свободен, непринужден, словесно пластичен, разнообразит лексику от грубой до поэтической. И конечно, образы, часто такие неожиданные, что диву даешься: «от думы даже шерсть вылезла» или «губы – как собака на медведе». Но если здесь, в подвижной реальности сказки-мифа такие преувеличения уместны, то в рассказах о современности подобные неожиданности сюжетных и образных ходов оставляли впечатление какой-то неясности смысла, даже таинственности. Того, что потом выльется в известную формулу на уровне самохарактеристики своего творчества: «тайное тайных». Просто Иванов не терпит однобокости, одного только страдания или шутки, а крестьянская патриархальность и фольклорность невозможны без городской, литературной книжности. Гибкость таких переходов, сочетаний, сопоставлений, что в композиции и сюжете, что в стиле и языке, поистине акробатическая, и горьковский «босяческий» нарратив в любой момент может обернуться сказочной и сказовой метафоричностью, и итоговый художественный «продукт» – рассказ, повесть и даже роман – часто удивляет неожиданностями сюжета и слова. Его факирство-циркачество оказалось не юношеским увлечением или прихотью, а природной, генетической особенностью, определившей жизнь и творчество Иванова. Так, «Бруя» сначала кажется традиционным рассказом о неравной любви: бедного Степана-Стерки к дочери зажиточного станичника Акулине-Куле. Влюбленные идут в поселковое правление и регистрируются. Несерьезность происходящей регистрации усиливается благословением молодых председателем конторы иконой, «маленькой, облупившейся и уже неясной ликом». Это после «красной»-то, большевистской регистрации брака! Не