Олух Царя Небесного - Вильгельм Дихтер

Мать опустила половник в супницу. Задела морковку, которая, увернувшись, проплыла между картошкой и листком сельдерея. Отблески четырех живых огоньков и семи электрических свечек на люстре (одна перегорела, а точно такую же нигде нельзя было достать) задрожали на поверхности супа.

На «четверке» мы доехали до базара на Дворковой. Перешли Пулавскую и направились к дому Веделя. Михал постучал в дверь. В зарешеченном окошечке появилось лицо солдата с кожаным ремешком под подбородком. Привстав на цыпочки, Михал сообщил ему, к кому мы идем. Солдат исчез. Мы ходили взад-вперед по тротуару.

— Вечно надо ждать! — сказала мать.

— Охраняют, — Михал развел руками.

Заскрежетал ключ. Дверь открыл солдат в фуражке с голубым околышем. Мы вошли. В деревянной будочке у телефона сидел штатский. Михал приподнял шляпу. Штатский даже не шелохнулся. По мраморной лестнице мы поднялись наверх.

Старик Розенталь вцепился пальцами в подлокотники кресла. Из суконной обивки спинки, возвышавшейся над его седой головой, вылезали конские волосы. Он с улыбкой подался к нам навстречу и чуть отодвинул назад опирающиеся на подножку ноги в войлочных шлепанцах.

— Ревматизм замучил, — сказал.

Мы сели на неудобные стулья. Я болтал под столом ногами. С потолка свисала на проводе лампа в фарфоровом колпаке. На книжном шкафу рядом с креслом стояли портреты Маркса, Энгельса и Ленина в кепке. На стене висела фотография Сталина.

Запахло кофе. Пани Розенталь принесла из кухни кофейник и кувшинчик со сливками, которые купила утром на Дворковой.

— Niemals kann man wissen, was wird es heute sein, — вздохнула она.

— Solche Zeiten haben wir[80], — мать пододвинула ко мне свою чашку.

Облизывая губы, я улыбнулся Сталину.

Розентали познакомились в кабинке, подвешенной к гигантскому колесу Riesenrad.

Он попал в Вену после проигранной войны с Польшей[81]. Его отправил туда Коминтерн. В тот день он много часов кряду уверял австрийских товарищей, что ничто не сможет задержать начало революции в Европе. Вечером пошел отдохнуть в парк аттракционов.

Она родилась в этом городе, а в Пратер поехала вечером (в фиакре), потому что ужасно скучала в родительской кондитерской на Кернтерштрассе.

Он пригласил ее в кафе при гостинице. Кельнер поставил перед ними на мраморную столешницу кофейник с кофе, две чашки и маленький кувшинчик со сливками. На салфетки с тисненым узором положил серебряные ложечки.

Спустя несколько дней из Москвы пришла телеграмма: ВОЗДЕРЖАТЬСЯ ПЕРЕГОВОРОВ ТЧК ВЕРНУТЬСЯ БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО ТЧК. Они вместе пошли в польское посольство за транзитными визами. Однако консул слышать ни о чем не хотел. Только когда она расплакалась, сжалился и поставил ей в паспорт печать.

В Москву они поехали в спальном вагоне.

Через несколько месяцев почтальон принес в кондитерскую на Кернтерштрассе конверт с марками, на которых были серпы и молоты.

Я подошел к книжному шкафу и стал разглядывать названия, напечатанные русскими буквами на корешках.

Николай Гаврилович Чернышевский «Что делать?» Максим Горький «Мать»

Николай Островский «Как закалялась сталь»

Иосиф Виссарионович Сталин «Марксизм и национальный вопрос» и «Избранные сочинения»

Владимир Ильич Ульянов-Ленин «Что делать?» (еще раз?), «Государство и революция» и «Империализм как высшая стадия капитализма»

За бутылочкой чернил и стаканом с ручками и цветными карандашами начинались золотые готические буквы.

Karl Heinrich Marx «Das Kapital», «Kritik der politischen Oekonomie» и «Die Klassenkaempfe in Frankreich».

Friedrich Engels «Anti-Duehring».

«Das Kommunistische Manifest» в красных обложках. Между немецкими книгами были небрежно засунуты бумаги и папки с завязанными бантиком тесемочками. Еще я увидел несколько польских книг: «Тенёта», «Пламя на болотах», «Из гостеприимного края в Польшу» и «Перо в бурю»[82].

— Ты знаешь языки? — обратился ко мне Розенталь.

— Я учу русский и французский.

— Французский?! А зачем? — Он протянул жене пустую чашку и показал пальцем на книжки. — Про революцию все есть по-русски и по-немецки.

— Немецкий! — сверкнула глазами мать. Розенталь погрозил ей пальцем.

— «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается».

— Кто это сказал?! — возмутилась мать.

— Сталин.

— Я не коммунистка, — усмехнулась она.

— Я иду в новую школу, — сказал я.

— Что за школа? — Розенталь снова повернулся ко мне.

— РОДД на Жолибоже, — ответила за меня мать.

— Многие товарищи посылают туда детей, — одобрительно кивнул Розенталь.

— Два трамвая. Разве что Михал будет его подвозить.

— Что ты хочешь изучать? — прищурился Розенталь.

— Историю.

— Лучше химию, — вмешался Михал.

— Будешь учить чужих детей! — предостерегла мать.

— Необязательно, — улыбнулся Розенталь. — Я тоже по уши погружен в историю.

Он спросил, что меня интересует.

— Рыцари.

— Средневековье, — кивнул он. — А до того что было?

— Античность, — ответила мать.

— Вначале, — старик Розенталь поднял палец, — была первобытная община. Потом мир поделился на бедных и богатых. Эксплуатация. Отчуждение. Ненависть. Мировая история — это история классовой борьбы. Спартак, крестьянские восстания и Французская революция, 1789 год. Капитализм. Фабричный пролетариат. Маркс и Энгельс пишут «Коммунистический манифест». Весна народов, 1848-й, Парижская коммуна, 1871-й, и Кровавое воскресенье, 1905-й. Империализм. Большевики. Ленинская теория революции в одной отдельно взятой стране. Наконец, Октябрь. Он, — Розенталь ткнул в мою сторону пальцем, — увидит коммунизм. Близится мировая революция. Вчера, в Вильчей Гуре, колокол возвестил о похоронах империализма. Спустя четыре года и четыре месяца после роспуска Коминтерна возник Коминформ[83]. Нас соблазняли планом Маршалла. Грозили сотней атомных бомб. Создали Бизонию[84]. Все без толку! — Он вытащил из тома «Das Kapital» газету «Голос народа». — Андрей Жданов сказал, что опасность для рабочего класса представляет недооценка собственных сил и переоценка сил империалистического лагеря.

— Да это же война! — испугалась мать.

— Некоторые товарищи считают, что война неизбежна.

На трамвайной остановке кроме нас никого не было.

— Ненормальный! — сказала мать.

— Теоретик. Составляет картотеку в отделе истории.

— Я не хочу войны! — крикнула мать.

— Никакой войны не будет! — раздраженно сказал Михал. — Старик ошалел от радости, что образовали Коминформ. Вчера замучил меня воспоминаниями о двадцатом годе.

Поскольку трамвай все не приезжал, Михал начал рассказывать, как Розенталь ехал в «форде» следом за пятью русскими армиями, приближающимися к Варшаве. На ухабах подскакивали пачки с «Манифестом Временного революционного комитета Польши»[85], который ему дал Юлиан Мархлевский во дворце Браницких в Белостоке. Типографская краска расплывалась от сырости. Подписи Дзержинского, Кона и Прухняка[86] становились неразборчивыми. За автомобилем шлепали по грязи полсотни казаков.

Вечером они остановились у сожженного костела, при котором был яблоневый сад. От запаха гари свербело в носу. Желтые фары «форда» осветили упавшую колокольню. Висящий на цепи колокол касался земли.

Они развели костер. Ели хлеб с яблоками. Пили водку. Лошади жевали овес из привязанных к мордам торб. Караульные сменялись каждый час.

Командир казачьей полусотни нашел в саду молодого ксендза.

«Что вы здесь делаете?» — зевнул Розенталь.

«Жду, пока наши вернутся. Приходский священник в армии. Я сторожу костел».

«Шпион?» — спросил командир.

«Дурак!» — засмеялся Розенталь.

«Все попы — враги советской власти!»

В костер подбросили веток. Вспыхнул огонь.

«Еврей?» — тихо спросил Розенталь.

«Выкрест, — сказал ксендз. — А вы тоже еврей?»

«Нет!»

«Поляк?»

«Коммунист», — сказал Розенталь.

Утром казаки расстреляли ксендза.

«Он бы навлек беду. Я за вас отвечаю головой», — объяснил командир.

Подъехала «четверка». Мы сели в первый вагон. Не успел кондуктор пробить билеты, как трамвай тронулся. Хватаясь за кожаные петли, мы добрались до скамейки. В вагоне никого больше не было. Колеса немилосердно стонали. Появился костел Святого Михала.

— Война, — качала головой мать. — Нельзя говорить такие вещи. Завтра Йом-Кипур. Еще Господь Бог услышит и запишет в книгу.