Край - Виктор Строгальщиков

— Ну а что сюда припёрся? Не настрелялся ещё банде-ра ты вонючая? Почему с Гарибовым обратно не ушёл?

— Домой хочу, — ответил Николай.

— Домой?

— Ну да. Через Россию проще.

— А почему здесь, почему не под Самарой? Там же ближе.

— Хотел под Самарой, но Гарибов туда не пойдёт — «хабара» нет, торговать ему нечем. А ждать до весны… Надоело.

— Куда пошёл Гарибов, знаешь?

— Нет, не знаю.

— Врёшь, Мыкола, — сказал Саша. — А ты, значит, домой собрался… Мать жива?

— Была жива, сейчас не знаю. На юге почты нет.

— Вы из Чечни… куда? — спросил Лузгин. — Ну, в смысле после этого…

— В Турцию. Два года жил у курдов.

— Ну ты даёшь, Мыкола! — сказал Саша. — Василич, по последней.

— Так тут ещё много! — с надеждой воскликнул Лузгин.

— Давай разливай… Семьдесят шесть, говоришь? — Водитель Саша глянул в потолок с таким видом, словно что-то считал про себя. — Хотя… Три хороших пулемёта в бункерах и парочку снайперов… Можно полк положить. Хорошие у вас пулемёты были, Мыкола?

— Танковые. Мы их ещё в Грозном поснимали. Машина — зверь, одно плохо: тяжёлые. Мы им сошки самодельные приладили, и всё равно, как очередь дашь подлиннее, он, падла, набок заваливается.

— Да, проблема, — сказал Саша. — Ладно, выпили.

Щи остыли, но Лузгин решил их дохлебать: чёрт его знает, когда ещё поешь не всухомятку. Хлеб был домашний, вкусный, особенно горбушка, и Лузгин стал высматривать, остались ли там корочки в тарелке, и за этим занятием пропустил момент, когда обе Сашины руки оказались на столе. В левой был пустой уже стакан, в правой — пистолет стволом в грудь Николаю.

— Пойдём, Мыкола, — сказал Саша. — Не будем хату пачкать.

— Ты сдурел, Александр! — Лузгин непроизвольно качнулся от стола и едва не упал навзничь вместе с табуреткой.

— Сидеть, — сказал водитель Саша. — ещё раз дер-нёшься, писатель, я нашего друга Мыколу шлёпну прямо здесь. А ты, Мыкола, руки на виду держи. Вот так, чуть повыше. А теперь вставай медленно, вот молодец, лицом к дверям и пряменько пошёл, вот так, вот умница… А ты сиди, писатель. Мы недолго. Поговорим с Мыколой. А, поговорим? Поговорим…

Когда они скрылись в коридорчике, Лузгин почему-то ожидал, что сразу будет драка, грохот и стрельба, но ничего такого не случилось, даже звука шагов он не слышал, только скрипнула протяжно отворённая дверь и вскоре стукнула легонько, и снова тишина. Лузгин всё ждал, когда же хлопнет выстрел, и даже задержал дыхание, но воздух кончился, а выстрела всё не было, и он вдохнул всей грудью, с шумом, в ушах застучало, он торопливо закурил и сунулся к окну, но там, в кромешной темноте, не было ни звуков, ни движения. Нет, выстрела он пропустить не мог, «Макаров» хлопает дай боже — значит, повёл его в штаб, в сельсовет, там разберутся, а я ещё выпью, пожалуй, нервы ни к чёрту не годятся, рука вон как трясётся, сейчас бы полотенце через шею, актёр покойный Лебедев показывал на сцене этот фокус с полотенцем — убеждало… Фу, блин, весь мокрый стал… От страха или с выпивки? Ведь не тебе же пистолетом угрожали, а страшно всё равно, и Николая жалко; а тех парней, что он в Бамуте убивал, не жалко? Да жалко всех, вот и сопли гужом… Домой, домой, брат Вова, и с книжкой на диван, и в душ горячий, и к друзьям — о, морды добрые, родные, как я по вас соскучился, и фонари на улицах, троллейбусы, витрины, сухой асфальт и женщины на тонких каблуках…

Дверь скрипнула и стукнула, шаги всё ближе, но не Саша, а лысый Дякин, тоже морда родная, небритая, я сейчас ему всё расскажу — не поверит, да я и сам бы не поверил… Какая встреча, блин, какая встреча! Трагедия, роман! Ну, Славка, тут такое было! Что? Куда идти? А зачем? Ну хорошо, идём… Ты, Славка, не поверишь! У, блин, понаставили тут табуреток… Извини, извини…

Он вышел на крыльцо за Дякиным и там, хлебнув морозной свежести, задрал голову и потянулся. Большие звёзды горели ровно, без мерцаний, но почему-то не было луны.

— Сюда посмотри, — сказал Дякин.

Лузгин опустил голову и прямо под ногами, у крыльца, увидел лежащего Сашу. И так он лежал, и так рядом с ним стоял Дякин, что всё и сразу стало ясно.

15

— И тогда он говорит: «Не будем хату пачкать».

— Вот болван, — в сердцах сказал Ломакин.

— Не мешайте, пожалуйста. — Пальцы левой руки Соломатина выстукивали дробь на столешнице. Лузгин снова сидел в комнате сельсовета. Дякин стоял у стены возле двери, а Ломакин сгорбился на корточках в углу за спиной Лузгина, хотя рядом был свободный стул. — Скажите, этот… — Соломатин никак не называл исчезнувшего Николая, — пытался оправдаться, оказать сопротивление?

Нет, сказал Лузгин, ничего он не пытался. Нет, никто не обыскивал его на предмет наличия ножа. Нет, он не отрицал свою причастность к бандформированиям. Нет, в разговоре он не проявлял агрессивности и не провоцировал Сашу на конфликт. Да, он допускал нелестные высказывания в адрес русского народа, но такие же высказывания он допускал по адресу народа украинского. Да, конечно же, по мнению Лузгина, причиной выхода ситуации из-под контроля (какого контроля, ты, болван!) явилось упоминание Николаем в разговоре чеченского села Бамут, в боях за который они оба с Александром принимали непосредственное участие — естественно, с разных сторон. Да, по словам Николая, он остался в селе Казанлык с целью дальнейшего возвращения на родину. Нет, он ничего не говорил о своих идеологических и прочих расхождениях с моджахедами. Если товарища Соломатина интересует взгляд Лузгина на личность пропавшего Николая и его побудительные мотивы, то можно с большой долей вероятности (ну вот же понесло, едва почувствовал себя хоть в чём-то умным и полезным!) определить его как весьма распространённый тип так называемого солдата удачи периода локальных войн, для которых непосредственное участие в военных действиях является, по сути, единственно возможной формой проявления и утверждения себя как личности, в то время как иные варианты социального бытия представляются данному типу либо недоступными, либо утратившими свою самоценность в связи с процессом последовательного разочарования…

— Хватит, достаточно. — Соломатин положил ручку на стол; из того, что ему так связно, в удобных протокольных формулах старался объяснить Лузгин, угрюмый Соломатин не записал ни слова, и вообще было неясно, зачем ему и ручка, и бумага. И уж совсем неясно было Лузгину, куда и почему ушли Махит и Воропаев, едва лишь они со Славкой явились в сельсовет и сообщили о случившемся.

— Теперь вы. — Соломатин кивнул Дякину.

— Так я ж там не был, — сказал Славка.

— Почему этот человек оказался у вас в доме. — В голосе Соломатина начисто отсутствовал вопрос; с такой же интонацией лузгинская учительница русского объявляла темы сочинений: искания передовой интеллигенции. Или терзания? Между тем Дякин совсем не протокольными, домашними какими-то словами рассказывал Соломатину, что Николая ему в дом привёл Махит и распорядился при случае отправить в Омск или в Тюмень. Соломатин спросил, встречал Дякин Николая раньше. Нет, ответил Славка, не встречал. Тогда почему же он пустил в дом незнакомого человека?

— Послушай, ты, Солома, — сказал Дякин, — ты чё, ты сам не знаешь почему?

— Не дави на него, командир, — подал голос из угла Ломакин. — Здесь меньше спрашиваешь — дольше проживёшь. Ведь не абрека ему в хату привели, а вроде как своего.

— Я тоже никогда бы не подумал, — сказал Лузгин. — Вполне симпатичный мужик, так мне показалось…

— Хорошо, — подытожил Соломатин. — Распишитесь вот здесь, я потом… дооформлю.

Лузгину было страннно и боязно ставить свою подпись на чистом листе — мало ли чего там «дооформит» Соломатин и мало ли куда эта бумага попадёт, — но Дякин молча подошёл к столу, расписался и подал ручку Лузгину. Когда Лузгин царапал подпись, пальцы Соломатина на время прекратили свою дробь.

— Пойдём, Володя, — сказал Дякин.

— Я с вами. — Ломакин распрямился, и Лузгин услышал хруст коленей: такая в комнате стояла тишина.

— Ну, ты понял, — глядя в бумагу, сказал Соломатин неясно кому.

— Холодает, блин, — лениво ругнулся Ломакин, когда они вышли на крыльцо и, не сговариваясь, закурили под лампочкой. Ломакин поддёрнул плечом ремень автомата, Лузгин непроизвольно повторил его движение, и вдруг внутри оборвалось: потерял, оставил во дворе! — Но тут же с облегчением вздохнул и подумал, как быстро он привык к тяжести оружия на плече. Сам же решил, что больше — никогда, и вот уже испытывает беспокойство, как будто не вполне одет или вышел под ливень без зонтика.

За пределами растушёванного по краям светового полукруга он ровным счётом ничего не видел, и оттуда по ним могли выстрелить и попасть наверняка, но почему-то Лузгин верил, что никто по ним стрелять не станет и что вообще стрельба в деревне кончилась. Он затянулся и услышал низкий звук мотора — с завыванием, повышающим тон, будто кто-то устало стонал в темноте, подползая к ним ближе и ближе; и вот взревело и рыкнуло рядом, в полукружье света въехал «бэтэр» со знакомым номером и с пуканьем заглох, качнувшись мощным корпусом. А следом вкатился и замер возле «бэтэра» большой крытый грузовик. Лузгин узнал и его: это был грузовик моджахедов Гарибова, один из тех, что он видел возле дома Дякина позапрошлым вечером.