Вторая смена - Лариса Романовская

– Кур-р-рва!

– Что ты сказал?

Рыжая морда тычется в окошко веб-камеры, дергает носом, демонстрирует треугольнички зубов. И перья топорщит так, что они, кажется, сейчас сквозь монитор пробьются, ко мне в комнату.

– Клаксошка, как не стыдно! Дуся, прости, у него тут… весна! – На экране мелькает Ленкина рука. Я сразу отворачиваюсь: не могу привыкнуть к тому, что у моей подруги на запястьях эти браслеты трепыхаются. Красивые такие, золотые. И с камушками. По виду – ювелирка, по сути дела – наручники. Ограничивают ведьмовство, не дают работать. Я бы, наверное, с такими удавилась бы. А Ленка носит. Притерпелась уже. И я тоже стараюсь их не замечать. Ну если бы Ленка вдруг инвалидом стала или у нее шрамы были, я бы так же сперва дергалась, а потом бы их в упор не видела. Но тоже не сразу.

– Клаксончик, ну брысь, пожалуйста! – Ленка прихватывает крылатика за шкирку.

– Так-то лучше! – Взмахиваю незажженной сигаретой. – Я на чем остановилась?

Между нами расстояние в шестьсот километров, а разницы никакой. Опять ее кот не дает поговорить спокойно.

– На вкладках! То есть это… на закладках… – Ленка путается в терминологии, как двоечница на уроке. – Жека, погоди секундочку буквально! Клаксон!!!

Слышен звук треснувшей материи, оскорбленный мяв и Ленкин несчастный голос. Ох, мне бы ее проблемы. Меня-то крылатым котом не проймешь! Меня даже таежным ко́том не прикончишь, наверное.

– Ленок, он там метит, что ли, я не пойму?

От такого откровенного вопроса моя благовоспитанная подружка всячески смущается и полыхает ушами:

– Ну нервничает. Ему уже полгода, взрослый мальчик, крылаточку хочет!

– Бедолага…

Я искренне сочувствую рыже-полосатому Клаксону.

– …страшно выпускать. Все-таки маленький еще. А мирские тут вообще ворон отстреливают. – Ленка хмурит удачно выросшие брови.

– Только не говори, что у вас в общаге крылатых кошек нет?! Ну поговори с кем-нибудь, родословную покажи…

В кошачьих свадьбах я не специалист, но покойная Дорка своего крылатика-производителя на моих глазах два раза женила. К тому же в проблемах любви все равны – и ведьмы, и крылатки, и мирские!

– Спасибо! Гунька вернется, пусть он Клаксончика спросит, какую кошку он хо… кто ему нравится. Я тогда к хозяевам схожу, договорюсь.

– Правильно, сперва надо с родителями знакомиться. Кошавка должна быть из приличной семьи! – ржу я.

– Конечно, там же котята будут, – кивает на полном серьезе Ленка.

– Дети – это важно. Даже кошачьи. – Я отворачиваюсь, чтобы не фыркнуть. – А сама ты как?

– После майских первую практику сдам, к сессии готовиться буду, – вздыхает Ленка. – Так что с этими закладками у тебя, ты не дорассказала?

– Ищу, квартиру шмонаю. Столько всякой ерунды выгребла, с ума сойти.

Я отодвигаюсь в сторону, даю Ленке возможность полюбоваться царящей на моей постели барахолкой. Поверх добропорядочного клетчатого пледа в одну кучу свалены плюшевые игрушки всех пород и калибров, невнятные вазочки и статуэтки. А еще старые щипцы для завивки, которые я одолжила у Таньки Грозы примерно в шестьдесят восьмом году. Плюс книжки с подарочными надписями – начиная с самиздатовского кирпича «Камасутры» и заканчивая так и не открытыми «Секретами средиземноморской кухни». В упор не помню, где я такой хренью разжилась.

– Это вторая партия, я первую Фоньке уже сбагрила. В сумке клетчатой, с ними челночники раньше ездили. Темка узрел, решил, что я обиделась и вещи пакую.

– Ну и что Фоня сказал?

– Да ни шиша хорошего. Смотрел-смотрел, все обстукал. Звонил мне вчера – совсем дохлый, как после мирского Нового года.

– Нашел что-нибудь?

– Зинкин крем от морщин ему не понравился.

– Ой! Не верю, чтобы Зизи…

– Да не в том смысле. Фоня уяснить не мог, что такая баночка малюсенькая может триста баксов стоить. Темчик вот верит, привык уже ко мне.

– А квадратный корень как? – интересуется Ленка спустя маленькую паузу – такую, чтобы позавидовать и поржать.

– Цветет и пахнет. Нет на нем ничего.

– Ну и хорошо, – кивает Ленка. – Не люблю, когда живое в чем-то виновато. А остальное, то, что ты у Марфы из дома брала, оно тоже нормальное?

– Ну… – Я наконец озвучиваю то, из-за чего я решила выдернуть Ленку по скайпу. – Я все, что у меня в моей комнате было, уже посмотрела. А к Аньке без спросу…

– Но ведь для дела нужно, – говорит Ленка. – Это форс-мажор, Дусенька.

– Это трындец.

Я прикладываю к веб-камере листок бумаги – ярко-розовый, с дырчатым краем. Почерк там корявенький, неустоявшийся. Но буквы можно разобрать. «Я тебя неновижу и хочу что бы ты умерла праклятая ведьма!!!!»

Четыре восклицательных знака свидетельствуют о серьезности намерений. Ошибки – о том, что это послание ученица второго класса сочиняла в сильнейшем душевном раздрае.

– Жуть какая! – виновато улыбается Ленка.

– В письменном столе нашла. Там тетрадки, ручки. А на них – вот эта прелесть.

– Может, она это раньше написала? Ты сама всякую макулатуру хранишь по сорок лет.

– По семьдесят. Все равно неприятно, понимаешь? Тем более я ей высказать не могу, я без спросу рылась. Мы с ней сейчас не цапаемся почти. Один раз только поругались, когда она мне соврала, и все… Правда, Анька школу прогуляла на днях. В смысле, лицей этот свой. Но я бы на ее месте тоже так. Весна вокруг. Какая там учеба?

– Ну я же вот занимаюсь, – оправдывается Ленка.

Я душу в себе едкое: «Сравнила? Ты взрослая баба, тебе сто тридцать лет. У тебя этих весен было!»

– Дусь, а покажи еще раз ту записочку Анину?

Ленуська смотрит на кривые строки, молча шевелит губами, потом выдает:

– Вот чую, тут что-то неправильное…

– Конечно, неправильное. За что меня ненавидеть-то?

– Да я не об этом. Как-то она выглядит странно, эта бумажка.

– Наверное. Слушай, а мы с Афонькой у тебя на участке были. Собак гоняли. Представляешь, у меня хвост потом никак не проходил. Часа три еще с ним моталась.

– Да ты что?!

Себя-собаку, девицу-жертву, галантного до идиотизма Фоню и даже противную Тамару я изображаю в лицах и подробностях, просто как живых. Ленка радуется этому маленькому представлению. Сияет глазами изо всех сил, как юный зритель на спектакле. Аккурат до тех пор, пока я не озвучиваю диалог между этой сушеной занудой и нашим Фонечкой.

– Ну надо же, – морщится Ленка. – Поставили замену. Турби́на – и на моем участке!

Я зачем-то оглядываюсь на закрытую дверь:

– Слушай, а Турбина не могла мне свинью подложить? В смысле, закладку.

– Думаешь, она про такое знает? – чуть высокомерно замечает Ленка. – У нее же воспитание совсем мирское, откуда ей…

– Ну ты вспомни, как она училась. Вцеплялась в книги, как волкодав.

– Или сейчас на лекциях узнала. Под Перестройку чего только не рассекречивали, теперь по Темным аргументам спецкурс есть. У нас в Семьестроительном точно читают, я расписание видела…

– Да иди ты!

– Спасибо, Дусь, тебя туда же. А я серьезно.

– Так, может, у меня и хвост из-за общения с Турбиной не стал отваливаться?

– Тогда уж не у тебя, а у Афоньки.

– Шестьдесят лет прошло… Даже больше.

– Ну мало ли, – вздыхает Ленка. – Она же как мы все-таки. Любит точно так же.

Ох, ну вот чья бы корова мычала! Ленка даже после спячки продолжала страдать по своему Сенечке Стрижу, только нынешней зимой остыла, так и то не факт.

– Ленусь, а у тебя как вообще дела на личном фронте?

– Потом расскажу, – вздыхает Ленка. – Я про Турбину думаю.

Значит, кисло и тухло все у Ленки. Не надо пока с вопросами лезть.

– Думай, думай. Я на твой… на ее участок загляну. На всякий случай. Такое ощущение, что она нас с территории гнала, потому что боялась, что мы там чего-то найдем.

– Ведьма первый раз участок получила. Любой бы на ее месте нервничал. Себя вспомни…

– У меня первый участок тихий был. До четырнадцатого года. Потом забурлило.

– У меня тоже. Дуся, а хочешь, я девчонок про Турбину расспрошу? Они понимают, что я из-за района переживаю, расскажут.

– Ну попробуй. Только вот не сходится чего-то. Мы же встретились случайно, у меня вообще из головы вылетело, что парк – не твой, а ее.

– Зато по срокам подходит. Я в феврале уехала, правильно? А плохо тебе стало сразу после этого. Постепенно, но именно после того, как Колпакова взяла участок.

– Бредятина. Я понимаю, из Фоньки силы высосать. Но я-то чего? Стояла где не надо и слышала что не нужно? От меня толку было – как от картины на стене.

Ленка тихонько ойкает.

– Картина! То есть фотография! Снимок! Карточка! То есть портрет!

– А также пейзаж, натюрморт и абстрактная композиция… Тебе синоним подсказать?

– Фотокарточка. У тебя на тумбочке…

Я оборачиваюсь, упираюсь взглядом в Санины навеки сощуренные глаза. Они уже почти карие стали, порыжело изображение.

– Чего тумбочка? В смысле – карточка?

– Может, ты сама случайно ее как-то, а? – мнется Ленка. – Дуся, проверь фотокарточку, очень тебя прошу. Лучше перестраховаться. А то будет как с Доркой и со мной. Или хочешь, это я сделаю?