Жестокие чувства - Агата Лав

Вижу, как в окнах мелькают зеленые склоны, редкие сосны, а потом – низкие постройки, окрашенные в светлый бежевый цвет. Время тянется, но в конце я догадываюсь, что мы приезжаем в какой-то спортивный лагерь. Где-то натянуты канаты, висят сетки, но все запечатано, законсервировано. Площадку только готовят, сверкает пластиковая упаковка от тренажеров, в другом углу сложены ящики с плиткой.

– Тут безопасно, и пара комнат уже готова, – произносит Герман, когда мы входим в один из корпусов. – Нас не будут искать здесь в ближайшие дни.

– Это твои люди?

Он кивает.

– Почти. Связи Барковского.

Нас проводят по лестнице, мимо мешков со штукатуркой и свернутых матов, и, наконец, открывают дверь. Внутри оказываются две комнаты. Чистые, по-спартански скромные.

Я встаю в дверях и оборачиваюсь к Герману.

– И надолго мы здесь?

– Пока не могу сказать.

– Понятно. Здесь где-нибудь можно принять душ?

Утром я побоялась раздеваться, пока Роман спал. Я подумала, что, если он проснется и войдет в ванную, мне уже будет не отвертеться от секса. Во всяком случае, без его подозрительных непонимающих взглядов.

– Я покажу, – кивает Третьяков.

Он открывает соседнюю дверь, которая выводит в неуютный коридор, а уже дальше показывается душевая.

– Тут до ремонта еще не дошли, – произносит он и первым заходит внутрь, проверяя небольшие кабинки.

– А полотенце есть?

Я оглядываюсь по сторонам с обреченным видом. Когда стемнеет, тут вообще станет жутко, хоть хоррор снимай.

– Эта нормальная, – сообщает Герман и кивает на третью кабинку в ряду, после чего стаскивает через голову свою черную футболку. – Я переодевался в фургоне, она свежая.

Он протягивает мне свою одежду вместо полотенца. Я мажу взглядом по его оголенному торсу и замечаю свежие ссадины. Все-таки ему тоже досталось. Не так сильно, как Барковскому, лицо у него чистое, но пару крепких ударов по телу он получил.

– У тебя хоть ребра целы? – спрашиваю, вытягивая футболку из его длинных крепких пальцев.

– Будет время на доктора – проверю.

– Давай я взгляну.

Герман качает головой и делает шаг, отходя в сторону и показывая, что я вообще-то хотела принять душ, а не рассматривать его раны.

– Лучше не надо, – произносит он.

– Почему?

– Потому что если ты сейчас дотронешься до меня, я сорвусь, – отвечает он хрипло, глядя прямо в глаза. – Я охереть как хочу тебя, Лина.

– Думаешь, это звучит как комплимент?

– Я ничего не думаю. Это ты анализируешь каждый выдох.

Я выдерживаю его взгляд.

– Тогда у нас проблема, Герман. Я хотела попросить тебя побыть рядом, пока я буду принимать душ. Мне здесь не по себе.

– Я буду у окна, – он кивает в сторону последней кабинки.

Герман отходит к окну, и я не могу не смотреть – на его спину, широкую и рельефную, как будто выточенную из камня. Мощные мышцы перекатываются под кожей. Его руки опускаются к карману брюк, он достает пачку сигарет и зажимает одну губами, чиркает зажигалкой. В рывке огня вспыхивает его лицо. Грубое, сосредоточенное, с поджатыми скулами. Он медленно и глубоко вдыхает и с первой затяжкой будто сбрасывает напряжение.

Почти.

Тело его при этом по-прежнему как на взводе. Я замечаю, как ходят мышцы на его груди, как напрягается дельта, когда он стряхивает пепел на пол. Он останавливается, переводя взгляд на улицу, словно выжидает. Или борется.

С собой. Со мной. С желанием, которое никуда не делось.

Брутальный, злой и сексуальный до боли.

– Значит, ты послал к черту первоначальный план из-за ревности? – спрашиваю его, заходя в кабинку и снимая одежду. – Чтобы я не оставалась наедине с Лебедевым…

– Ты вообще не должна была больше оставаться с ним наедине.

В его голосе что-то рвется.

Ломается.

Да, это она.

Черная мужская ревность, о которой я его предупреждала в самом начале.

– Тебя должны были забрать мои люди после сеанса, – продолжает Третьяков. – Ты не должна была оказаться в самолете, который вылетел в Турцию. Но они облажались, не смогли вывести тебя из отеля.

Я слышу его перекрученный выдох.

– Узнаю тебя, Третьяков. Ты спросил меня перед сеансом, хочу я остаться с Лебедевым или нет, и я сказала, что не хочу бегать от еще одного влиятельного мужчины, который будет считать меня предательницей. Но тебя не устроил такой ответ. Ты решил, что знаешь лучше.

– Тебе не придется бегать от него.

– А сейчас что происходит, черт возьми?!

– Несколько дней, и это закончится, – он тоже заводится и, кажется, со злостью закуривает вторую сигарету.

– Ты так уверен? А мне кажется, ты тонешь. Ты хотел сразу увезти меня из отеля, но не получилось. Потом ты выкинул на свалку план с выжиданием и возвращением доверия Лебедева и пошел с ним на вооруженный конфликт. В чужой стране, в которой у него полно партнеров!

Я дергаю кран и больше двух минут воюю с температурой, заводясь и пытаясь поймать среднее значение между кипятком и ледяным потоком.

– Я не мог сидеть сложа руки, – бросает Герман громче, чтобы перекричать душ. – Барковский тоже оказался у Лебедева, а он знает о наших отношениях.

– Он бы не рассказал!

– К любому человеку можно подобрать ключик. Если бы его начали ломать…

– Как ты?! – выкрикиваю и на эмоциях разворачиваюсь лицом к дверце. – Барковский хромает из-за тебя, Герман!

– Это наше с ним дело.

– Нет, меня это тоже касается!

Вода снова становится холодной, и я поворачиваю кран. Движение выходит слишком резким, что-то щелкает, и меня вдруг опаляет жаром. Я дергаю кран, но он не слушается, в следующий момент я с криком отскакиваю назад, вжимаюсь в угол кабинки, закрываясь руками от потока, который становится раскаленным.

– Герман!

Он появляется почти мгновенно. Сквозь шум воды я слышу, как распахивается дверь. Третьяков оглядывается, раздумывая всего мгновение, и заходит внутрь, прямо под поток. Он морщится, когда кипяток ударяет его по спине, но все равно тянется к крану. Его пальцы быстро перекручивают ручку – с силой, которой у меня не хватило. Поток стихает… и наконец совсем прекращается.

Он поворачивается ко мне. Взъерошенный и мокрый.

– Ты в порядке? – Он наклоняется ко мне и касается плеча.

– Нет, я не в порядке! Я давно не в порядке, – шиплю, отбрасывая его ладони. – В этой дыре даже душ небезопасен! Я обожглась, Герман!

Это меньшая из моих бед.

Но физическая боль позволяет прорваться той, что прячется намного глубже.

– Дай, тут грязно, – Герман нажимает уверенным голосом и опускается рядом на колени, он ловко перехватывает меня, чтобы я не опустилась обессиленная прямиком на потемневший кафель.

Я упираюсь ладонями в его мощные плечи. Зависаю в таком положении,