Анатомия героя - Эдуард Лимонов

Тебе не страшно? Пусть тебе будет страшно. НАВСЕГДА- это и после смерти.

В женщине все неблагородно. Если двадцать лет тому назад я считал, что неблагородна Елена, что предатель именно ОНА, что мне не повезло с женщиной, то сейчас я знаю, что любая женщина по природе своей низменна и неблагородна. Неблагородны и многие мужчины, но если в мужчине это дефект, генетический недостаток, в женщине это суть. Юлиус Эвола различает две основные формы духовности — духовность ОЛИМПИЙСКУЮ И МУЖЕСТВЕННУЮ и духовность ТЕЛЛУРИЧЕСКУЮ И ЖЕНСТВЕННУЮ, которым соответствуют следующие противостоящие пары:

Цивилизация Героев

Цивилизация Матерей

Солнечные культы (пример — сжигание мертвых)

Культы хтонические и лунные (пример — погребение мертвых)

Олимпийский идеал «сверхмира» (Гипер-Урания Платона)

Пантеистический мистицизм (смешение, растворение во "Всем")

Аристократическая этика различия

Промискуитет племени, отмена социальных различий во время оргаических праздников)

Иерархическая социальная организация

"Примитивный коммунизм"

Патриархальная семья

Семья матриархальная

Во время полнолуний она бесилась, запивала чаще всего. И сама всегда признавала, что у нее странные отношения с луной. (Лунарное — превосходство отдается всему атавистическому, сексуальному, инстинктивному). Она никогда не могла иметь одну точку зрения на событие или явление, феномен и бесила меня замечаниями типа "а тебе скажут…", "а эти думают, что правы они…", т. е. видела мир, где все равны, все имеют одинаково весомые точки зрения. То есть она начисто игнорировала, что есть "херрэн мораль" и "хердэн мораль", мораль героев и мораль простых смертных из стада. Ее нисколько не заботило социальное положение или уровень таланта как случайных ее партнеров, найденных ею в пьяном виде, так и социальное положение более длительных ее увлечений. Маменькин сынок — петербургский искусствовед и дикий цыган, яйцеголовый, лысый, некрасивый эмигрант-неудачник и сверхнеординарный ее муж Лимонов прекрасно уживались все в ее мире и в ее пизде.

"Порядок женщин — это порядок уравниловки, равенства и промискуитета (т. е. неразборчивости в половых отношениях), преобладание материи и ее универсалистских, гедонических и утилитарных ценностей над формой", — каркает великий философ Эвола над моим ухом. Это грустно и трагично осознавать, но женщина — иное существо, существо, с которым невозможно жить на равных. Одно из своих стихотворений (а теперь и следующий диск будет называться так) она назвала в свое время "А у них была страсть". В те дни ноября 90 года она впервые открыто бросила мне вызов, «влюбилась» в скорее ординарного, бескрылого человека из города СПб, приехавшего в Париж. Само название определяет вызов мне. На самом деле, что бы она ни сделала в последующие годы своей жизни, хоть прожила их, стоя на голове, мир будет уверен в обратном, а именно, что это у меня была страсть к ней: чудовищная, больная, извращенная, но честная, страшная, смертельная. У нее же была, есть и будет неблагородная страсть к самой себе. И только. Ибо себя любят миллиарды людей, безоглядная любовь к другому существу случается крайне редко. Правда, она сумела стать моим наркотиком, моим извращением.

Она до сих пор хранит прощальное письмо своего первого любимого. Она была пятнадцатилетней девочкой, но уже тогда все было ясно: очень женщина, в высшей степени, она не могла быть верной. "Ты хочешь принадлежать всем, — обвинял 28-летний парень девчонку, — ты не можешь и не хочешь быть верной". Но суть настоящей женщины и есть неверность. (Домашние хозяйки, конечно, не женщины, но кухонные машины). Ее еще детская неверность отлично передана ею же в книжке, которой я дал залихватское название "Мама, я жулика люблю". На самом деле следовало назвать книжку "Мама, я люблю себя со всеми".

"То, что затопило сегодня современный мир и приближает его к размыванию, — есть Нижние Воды женского полюса. Воды есть пассивная опора явлений, их функция — предшествовать творению и его вновь переварить, так как им невозможно преодолеть свою неопределенность, т. е. принять форму. Их царство есть царство зародышей, фактического, всего, что есть пассивная сила, не действие. Всякая форма есть победа над Водами… Воды представляют собой разрушительный аспект женского полюса (холодную бездну) и обладают двумя лицами становления: генерирование и разрушение". Это тоже Эвола вещает о женщинах, мудрый и черный, как ночь Эвола. Нет надежды.

В гностической мифологии Дьявол был в союзе с женским принципом, каковой характеризуется так: "лишенный предварительного знания, гневный, двудушный, двуличный, девственный сверху и гадюка внизу".

В квартире в Париже у нас была гардеробная комната размером всего в несколько квадратных метров, а из нее (двери не было) — вход в ванную. Ранее из гардеробной был вход в комнату, служившую нам спальней. Дверь сохранилась, но стену хозяйка затянула материей, а дверь просто забила и закрасила. Когда я уже принимал ее как наркотик, я однажды вырезал материю по контуру замочной скважины. Кровать наша (два матраса на полу) находилась как раз под замочной скважиной. Со стороны гардеробной видна была просто незначительная дырочка в полотне, миллиметров в пять диаметром, но зато, если прижаться с другой стороны двери, сев на кровати, глазом к скважине, можно было подробно, крупным планом рассмотреть, что делалось в ванной. И я стал наслаждаться.

Она задумчиво садилась голой на туалет, смотря куда-то вбок и вверх. Вставала, задрав ногу, бесстыдно ставила ее на унитаз, бесстыдно мыла свою щель над раковиной и потом промокала себя полотенцем между ног. Когда она бывала пьяная, то движения ее становились совсем непристойными и более вульгарными. (Вообще в ней было много вульгарности, что меня в ней и привлекало очень). Когда она выключала свет, чтобы придти ко мне в постель, я спешно делал вид, что сплю или дремлю, закрывался одеялом, так я оберегал свое наслаждение. Уже возбужденный ее одиноким бесстыдством, я был наэлектризован эротикой от члена до пяток, так она мне нравилась, моя натуральная женщина. Я сказал ей как-то в шутку: "С тобой жить равносильно тому, что иметь подписку на hard-порножурнал". Она хмуро хмыкнула. На самом деле жить с нею было равносильно жизни в борделе, причем сразу с двумя женщинами — одна трезвая, другая пьяная алкоголичка… Когда лет двадцати от роду я прочитал, что Ван-Гог некоторое время жил с проституткой, я, помню, поразился и понял. А с кем и жить?

Что до замочной скважины, то я любовался ею таким образом несколько лет и только в 92 году рассказал ей об этом. Мой рассказ не произвел на нее особого впечатления. Лишь пожала плечами.

В пять двадцать утра телефонный звонок. "Ты один?.. Хочешь, я приеду?" — "Приезжай, и скорее. Но только приезжай. ТАК не обманывают".

К шести утра, рассвет даже еще не брезжит, появляется с бутылкой вермута «Россо» (на 2/3 опустошенной) просто в руке. "Вот, я приехала. Я же сказала, что приеду". Звучит уже очень по-иному, чем по телефону. Уже крепко пьяная, и запах алкоголя дуновением метет по коридору, пока идем в квартиру. Заплетены в коску красные волосы, на голых ступнях туфли на высоченных каблуках, все те же расклешенные джинсики, маечка с рок-уродами на груди. Счастливо изумляется, войдя: "Как у тебя цветами пахнет!" Поясняю, что надушился тройным одеколоном.

Садимся в большой комнате, и она мне трагически говорит о том, что больше не может пить, умрет и пьет из горла бутылки свой вермут. Вдруг бросает: "Идем туда!", и, не дожидаясь меня, уходит в спальню. Ложится поверху на одеяло. Я сбрасываю обувь и ложусь рядом. Целуемся. Она ворочается, переворачивается, в постоянном движении… Вскакивает. "Я пойду? Дай мне денег". — "Куда? Ты двадцать минут назад приехала…" Ложится. Опять целуемся. Шепчу ей: "Я хочу тебя. В тебе — жизнь, вне тебя — смерть". Смеется, довольная. "Я не ебусь теперь. Это похабно. Как возня инсектов". — "Но я дико люблю тебя, потому ничего похабного. Когда так любишь — все честно". Как бы понимает. Расстегиваю ремешок на ее брюках, тащу их вниз. "Не нужно… Ну зачем…" Однако помогает — приподымает попу. Трусов на ней нет. Умятый клочок волос между ног. Вся мягкая. Я втискиваю в нее хуй. Как там чудесно, в ее горячей щели! Хуй внутри, она послушно начинает постанывать и тихо подмахивает, моя несчастная девочка и страшная блядь. Мы перекатываемся по постели, я держу ее за жопу, руки время от времени блуждают по ляжкам и грудкам. И что мне до того, откуда она явилась. И что мне, что за час до этого она наверняка ебалась со своим волосатым ленивцем с растительностью ребенка на пухлом личике и белой кожей и, наверное, белым членом. Я прижимаю пальцем ее анальное отверстие к моему хую в ее пизде — разъебанная за двадцать два года ебли, она так лучше чувствует мой член, трется о него шершавой своей пленкой в нервной эпилепсии. Девочка моя, сучечка, самочка моя гадкая, моя боль, моя дырка вонючая, моя тварь… Животное… После многих трений, перекатываний, возни ноги уже на подушке, кончаю, дергаясь. Спермы очень немного, я кончил сегодня уже два раза не с ней, но дико нервно. Замечаю полоску рассвета в окне. И вижу мой торс между ее ляжками в зеркале: я темный, а она беззащитная. Встает, всегда в эти моменты высокомерная, и идет в ванную.