Любовь Онегина к бабушке Кларе - Мири Литвак

медленно двигаться, и с ним все люди, стоявшие за окном. Казалось, они нажимали на стенки вагона извне, будто желая силой задержать его. Однако поезд ускорил ход. Никогда раньше мне не было жаль уезжать из Москвы, но сейчас, в новых осенних декорациях, я с грустью смотрел на лица провожающих на перроне, и казалось, что они провожают и меня, в путь дальний и опасный, в недобрый путь».

25. Пока папу не выпустят

«Маленький железнодорожный вокзал был пустынным, – продолжал рассказывать дедушка, – шпалы под рельсами потемнели от дождя, но там дождь был ещё летним, и тут же стало проясняться. Тепло уже чувствовалось в воздухе». Дедушка всё ещё шёл, но мне казалось, что он ищет, где бы остановиться и передохнуть. Он как-то поник и шагал менее энергично. Дождик кончился, но капли воды ещё блестели на скамейках, так что негде было присесть. Мы дошли до маленького садика и пересекли его. Можно было подняться наверх. Это было тихое место, скрытое в гуще деревьев посреди шумного города. Обычно оно пустовало. Но я знал, что скамейка, которая стоит там под старым сикомором, тоже будет мокрой.

У русских принято сидеть на лавочках в садиках и на улице, чтобы поговорить, поэтому нелегко уговорить дедушку зайти в кафе и усесться за столик, в отличие от моего папы, который в любой момент, как только ему хочется попить или он чуть-чуть устал, заходит в первое попавшееся заведение. Папа утверждает, что люди и всё происходящее в кафе его не интересуют, но я думаю, что он смотрит вокруг и следит за происходящим. Он много не говорит, поэтому с ним можно долго просидеть в шуме и гаме кафе, и он не проронит ни слова. Даже если я к нему обращаюсь, он не всегда ответит. Однако его глаза находятся в движении, поэтому я и думаю, что он наблюдает за окружающими. Дедушкин же взгляд, напротив, никогда не провожает удаляющихся прохожих. Он устремлён далеко вперёд. Может быть, поэтому кафе не привлекают его.

В свежем утреннем воздухе дедушка видит перед собой нечто другое. Поля, потемневшие от дождя, вдоль них железнодорожные рельсы, голые вишнёвые деревья и сосны, прямые, с розовыми стволами, обращённые к небу.

«Смотри, солнце!» – повернулся я к маме, когда мы сошли с поезда, – продолжал дедушка. – Но она уже увидела тётю Тину, которая стояла неподвижно около покосившегося домика вокзала в конце перрона, не выказывая признаков волнения».

Тётя Тина представлялась мне похожей на русских тётенек на Ашдодском пляже. Они заходят в воду, выпячивая бледный, как желе, живот, и втыкают руки в боки по-хозяйски. Чтобы загореть, они сдвигают бретельки купальника с плеч, и их необъятные груди лежат на животе, как на прилавке. Но тут я вспомнил, что на фотографии в маленькой комнате, взгляд тёти Тины мягок и застенчив, она выглядит растерянной.

«Моя мама бросилась к ней и потянула меня за собой, – сказал дедушка. – Платок сбился на затылок, и я увидел серебряные жилки у неё в волосах. Они блестели на солнце. Обе женщины обнялись. Мама была выше тёти Тины, она склонилась к сестре всей своей высокой фигурой, как дерево, надломившееся от молнии во время грозы.

Высокая и гордая, в моих глазах она превратилась в этот момент в длинную и долговязую. Волосы выбились и растрепались. Она то и дело прикасалась к ним сбивчивыми движениями, пытаясь привести их в порядок, но ей это никак не удавалось. Глаза её тоже торопились. Они прыгали с одного места на другое, и в эту минуту её красоты не было видно.

– Приехали! Приехали! – повторяла тётя Тина. – Ах, бедная моя Лерочка, – добавила она. Тепло разлилось по моей груди, а лицо горело от радости». Сказав это, дедушка безотчётно сжал мою руку. Я искоса взглянул на него. Его лицо вытянулось, кожа вокруг скул и подбородка висела, как будто лишняя, но может быть, мне это только казалось, так как вышло солнце и освещение изменилось.

«Я прильнул к её необъятной фигуре, – продолжал дедушка, – и уткнулся головой в полы её пальто». Дедушкин голос окутывал как пух, как Ольгина тёплая шубка, когда она спит в постели рядом со мной.

«Я почувствовал лицом прикосновение грубой ткани и запах, кисловатый запах старости, чего-то залежавшегося, домашнего, тесной кухни, заполненной всевозможными баночками и коробочками. Я ненасытно вдыхал этот запах, притрагиваясь вновь к чему-то хорошему и любимому, будто отстраняясь таким образом от событий последних дней… Моя мама тут же кинулась на тётю Тину и стала рассказывать, – сказал дедушка после небольшого перерыва. – Она говорила быстро, не останавливаясь, будто хотела избавиться от всех тех слов, которые у неё накопились. Слова сыпались из неё, как мокрое белье из корыта, – дедушка сделал резкий жест. – А тётя Тина только качала головой и повторяла: «Оставайся и ты, Лерочка! Оставайся!»

– Не могу! Не могу! – отвечала Лера, вдыхая гласные так, что слова были почти не слышны, издавая шипящий звук. Тогда в самом деле были такие, что бежали», – пояснил дедушка, но я ещё находился там, вместе с двумя сёстрами, которые стояли, обнявшись. Одна из них – высокая и статная, вторая – расплывчатая и рыхлая. Рядом с ними, чуть в стороне, стоял ребёнок, ему хотелось смешаться с ними, раствориться во взрыве их радости, в волнении встречи.

«Некоторые бежали далеко, в глушь, в деревни, – размышлял дедушка. – Там было тяжело, но если не умирали от голода, то выживали, оставались в живых. Один актёр, например, так спасся… Когда забрали его родителей, он сообразил, что ему грозит опасность», – сказал дедушка.

«Кто?» – я немного запутался в его рассказе и на минуту не понял, о ком идёт речь.

«Ах! Какой это был актёр! Великий актёр! – воскликнул дедушка. Он не слышал моего вопроса. – Какой он был Гамлет! Какой Мышкин!»

«Погоди, дедушка! Стоп! Ты сбился!» – сказал я решительно.

Дедушка остановился и посмотрел на меня. Он немного склонил голову набок и потрогал обросший седыми волосами затылок.

«Вы приехали к тёте Тине в деревню, а там деревянные заборы и вишнёвые деревья…» – напомнил я ему.

«Ах, да! Да-да-да… – дедушка поморщился, извиняясь. Он помолчал, колеблясь. – Нет, погоди. Я всё о том же…». Он обязательно хотел рассказать мне историю своего актёра.

Я постарался сосредоточиться и следил напряжённо, а он продолжал. Актёр был молодым, когда забрали его родителей, но уже не был ребёнком, как дедушка. Он, видимо, был умным парнем, и смелости ему было не занимать.

«Конечно, он соображал, – подтвердил дедушка, – но