Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

смеясь, но вдруг побледнел, рука его так и застыла в воздухе. С большой связкой сена за спиной к аулу шла Пари. Мажид сел на траву, рядом с ним села и я.

— Переждем, Патимат, пока она пройдет. Не могу я смотреть на ее печальное лицо. Если бы меня девушка так полюбила, как Пари Сайгида, не жалко было бы за нее жизнь отдать.

Я, не отвечая, смотрела в сторону аула. Алибег стоял на крыше своего дома и, приложив руки к глазам, как в бинокль, глядел на нас.

Мама постоянно хвалила Омардаду, перечисляя достоинства Халун, Мажида, покойного Сайгида.

— Что бы мы делали, если бы не Омардада! И Мажид весь пошел в отца, такой умный, добрый, отзывчивый…

— Уж очень ты, мама, часто последние дни напоминаешь мне о доброте Омардады. С какой стати ты решила взвешивать все его достоинства? — вспылила я, взяв в руку два кувшина, чтобы идти к роднику.

— Люди бывают разные, — продолжала мама, будто не замечая моей горячности. — В твоем возрасте так легко ошибиться. Чтобы угадать, каким будет сын, надо смотреть на отца.

Один кувшин выскользнул у меня из руки и разбился.

— Ой, мама! — вскрикнула я.

— Сама жизнь тебя учит, Патимат, — сказала она. — Нельзя в одной руке удержать два кувшина.

Рано утром я пошла косить. К полудню вернулась домой с охапкой травы. Нажабат поставила на керосинку вчерашний суп из чечевицы, отложив чулки, которые штопала для младшей сестренки.

— Тебя Асият встретила? Она побежала за тобой. Уже три раза звали на репетицию. Сегодня вечером спектакль. Ты что, забыла? Почему так долго задержалась в поле?

— Хотелось все закончить…

Не успела я умыться, как вошел Алибег.

— Патимат еще не пришла? — спросил он, не заметив меня.

— Пришла, а что? — ответила я.

— Ты, я вижу, совсем не волнуешься! Собирайся, сейчас будет генеральная репетиция в клубе.

— Подожди, умоюсь.

Вдруг керосинка вспыхнула, пламя поднялось до потолка. Нажабат отбежала в угол комнаты.

— Бегите на веранду! — крикнул Алибег.

Он схватил керосинку, казалось, что он держит в руках огненный столб.

— Алибег! — завопила я.

— Бросай! Бросай! — кричала Нажабат.

Алибег через открытое окно прыгнул на веранду и выбросил пылающую керосинку на улицу.

— Ой, как испугалась! — Нажабат подскочила к Алибегу.

Я тоже бегала вокруг него.

— Жить тебе, что ли, надоело? Руки-то у тебя целы? Брови и ресницы опалил.

— Если бы не выбросил керосинку, дом сгорел бы! — он размахивал покрасневшими руками.

— А если бы ты сам сгорел?! — сердилась Нажабат.

— Умайганат осталась бы без Айдемира! — вздохнул Алибег, печально взглянув на меня.

— Снимай быстро рубашку, постираю! Она вся в копоти. — Я налила в таз воды.

— Я сбегаю домой переодеться.

— Подожди здесь, пока постираю, — я ласково посмотрела на Алибега. Он сразу преобразился. «Люби меня, люби меня», — молили его глаза. Словно не к рубашке, а к раскаленным углям прикасались мои руки.

Склонясь над тазом, я опасливо оглядывалась вокруг, а почему — сама не понимала.

— Откуда дым, продохнуть невозможно? — спросил Мажид, входя в комнату.

— Керосинка взорвалась! Если бы не Алибег, мы бы все сгорели, — объяснила Нажабат.

— С такими вещами не шутят, — покачал головой Мажид.

— У него вся рубашка была в копоти, — сказала я, будто оправдываясь, — вот я ее и стираю.

— Был бы он сам невредим! А копоть всегда можно отстирать.

Мажид вышел.

— Ты, кажется, смущена, что Мажид застал тебя за стиркой моей рубашки? — подбородок Алибега дрожал, он выхватил у меня из рук мокрую рубашку. Неожиданно он стал похожим на своего отца. Во мне вспыхнула ненависть к Жамалу, но тотчас погасла.

— Подожди, я высушу ее и поглажу! — кричала я вслед Алибегу, но он даже не оглянулся. Навстречу ему по лестнице поднималась моя мама.

— Мчится, как бычок, которого укусил овод, — сказала она. — Зачем он приходил?

— Если бы он у нас не оказался, наш дом сгорел бы.

— Да, я видела нашу керосинку на улице. Сколько раз я вам говорила, что нельзя ее долго оставлять зажженной. Не слушаете вы меня, а потом получаются неприятности. А ты, Патимат, уже совсем взрослая девушка. Да, да, я знаю, что говорю! Пора тебе разбираться в людях — кто плох, а кто хорош. Держись от Алибега подальше, как небо от земли.

— Я от него ничего дурного не видела. Он мне всегда помогает…

— Я ни разу не слышала, чтобы из вороньего яйца вылупился орленок. Посмотри на Жамала. Все мужчины воюют, а он в ауле отращивает себе брюхо!

— Патимат! Быстро иди в клуб! Тебя там ждут! — крикнули мне с улицы.

Когда я увидела, что клуб переполнен, у меня даже ноги подкосились от страха. «Сумею ли я хорошо сыграть свою роль!»

…Перед сценой на скамейках сидели женщины, несколько стариков, подростки да два-три инвалида, вернувшихся с фронта. В углу я увидела и Мажида.

Когда раздвинулся занавес, я смутилась, но постепенно осмелела.

…Вот мачеха и отец избили меня за кувшин, разбитый не мной, а их дочерью Симисхан. Сквозь слезы я пела свою последнюю песню. Чем каждый день терпеть оскорбления, лучше умереть. Я накинула веревку на гвоздь. Из зала послышались тревожные крики. Я забыла обо всем — мне казалось, что я действительно Умайганат. Не знаю, могла бы я в самом деле надеть себе на шею петлю, но была близка к этому. В эту минуту на сцене появился Айдемир.

— Что с тобой?

Я не могла вымолвить ни слова. Громко прозвучала подсказка суфлера, И за ним я была не в состоянии ничего повторить.

— Патимат, ты все портишь! — кричали мне из-за сцены участники спектакля.

— Алибег, — промолвила я дрогнувшим голосом.

— Айдемир! — поправил разозленный суфлер.

— Патимат, я хочу с тобой поговорить! — произнес, наконец, Алибег — Айдемир.

— Умайганат! — выкрикнул суфлер в бешенстве.

— Умайганат! Умайганат! — решил Алибег исправить оговорку. Лицо его сияло счастьем. «Любишь? Любишь?» — спрашивали меня его глаза. «Люблю», — говорили мои в ответ.

Не знаю, долго ли мы стояли так, молча глядя друг на друга, аплодисменты зала вывели нас из забытья…

Когда мы с Нажабат возвращались домой, еще во дворе мы услышали мамин крик. Мы ворвались в дом. Мама держала в руках молоток, от нее к стене медленно отступал Жамал.

— Подлец! В гнездах, которые покидают орлы, каркают вороны. Тебе теперь в самый раз вместо папахи надеть женский платок.

Я растерялась, а Нажабат схватила стул и бросилась на Жамала.

— Подлец! — громко прозвучал голос моей храброй сестры.

Жамал выскочил во двор. Мама, спрятав лицо в ладонях, горько заплакала.

Я не могла двинуться с места. Алибег, который еще час