Белая королева - Филиппа Грегори

— Каково… обвинение? — Язык мне почти не повиновался, губы онемели, словно кто-то ударил меня в лицо кулаком. — Они воевали против мятежников за своего освященного церковью короля… какое же обвинение можно выдвинуть против них? Какое?

Мэр Нориджа покачал головой и тихо промолвил:

— Их казнили по приказу лорда Уорика. Не было ни суда, ни следствия, ни предъявления обвинения. Видимо, у нас теперь вместо закона пожелания милорда Уорика. Достаточно было одного его слова. И он велел отрубить им головы без судебного разбирательства, без вынесения приговора. Но где же справедливость?! Ваше величество, не прикажете ли отдать соответствующие распоряжения, чтобы вас сопроводили в Лондон? Или лучше приготовить для вас корабль, на котором вы сможете отправиться за море?

— Я поеду в Лондон! — решительно заявила я. — Это столица моей страны, моего королевства. Я не иностранка, а английская королева и не намерена бежать во Францию. Здесь я родилась, здесь и умру. Нет, — поправилась я, — здесь я буду жить и бороться!

— Могу ли я принести вам свои глубочайшие соболезнования? Вам и нашему всемилостивейшему королю?

— Кстати, нет ли у вас вестей о нашем короле?

— Мы очень надеялись, что ваша милость сама нас чем-то ободрит…

— Нет, я ничего не знаю о муже, — солгала я. Уж от меня-то они точно не услышат, что король находится в плену в замке Мидлхам, а наша армия разбита. — Но в Лондон я отбываю сегодня же, часа через два, так что пусть оседлают моего коня, я поскачу верхом, не терпится предъявить свои права на столицу нашего государства, а затем и на всю Англию. Мой муж еще не проиграл ни одного сражения. Он и на этот раз одержит победу и всех предателей подвергнет справедливому суду!

Мэр низко мне поклонился, поклонились и все остальные, потом они, пятясь, стали удаляться, а я опустилась в свое высокое кресло и сидела, точно на троне, под сенью золотого знамени. Наконец за ними закрылась дверь.

— Уйдите, — приказала я фрейлинам, собрав остаток сил. — Готовьтесь к дороге.

Фрейлины затрепетали. Они явно колебались: им очень хотелось начать меня жалеть, но, увидев, каким мрачным стало мое лицо, они тоже потянулись к дверям. И я, оставшись одна в залитой солнцем комнате, вдруг почувствовала, что кресло подо мной шатается и вот-вот готово сломаться, резной подлокотник весь в трещинах, а знамя у меня над головой насквозь пыльное. И я поняла, что потеряла отца и брата, самого доброго и любящего отца на свете и замечательного брата, ради какого-то сломанного кресла и позолоченной пыльной тряпки. Моя страсть к Эдуарду, мое честолюбивое стремление стать королевой — вот что привело нас всех на передний край этих бесконечных сражений за власть и стоило мне пролитой крови брата и отца.

Я вспоминала, как отец впервые посадил меня на пони и велел высоко поднять голову, спокойно опустить руки и крепко держать поводья, чтобы пони сразу понял, кто здесь хозяин. Я вспоминала, как отец ласково гладил по щеке мою мать и уверял, что она самая умная женщина в Англии и он всегда будет слушаться только ее одну, а потом, разумеется, поступал по-своему. Я вспоминала, что отец влюбился в мою мать, когда был всего лишь оруженосцем ее первого мужа, а она была его госпожой; ей не следовало даже смотреть в его сторону, однако, едва овдовев, мать сразу же вышла за него замуж, презрев все правила и пересуды, и потом их называли самой красивой парой в Англии, к тому же заключившей брак по любви, чего никто, кроме них двоих, никогда не осмелился бы сделать. Я вспоминала, как мой отец вел себя в Рединге, как он, судя по описаниям Энтони, делал вид, что ему все на свете известно, а на самом деле у него от изумления просто глаза на лоб лезли. Я очень любила отца, но мне даже в такой момент хотелось улыбнуться, когда я вспоминала, как он заявил мне, что теперь может называть меня Елизаветой только наедине, потому что я стала королевой, и нам придется к этому привыкать. Я вспоминала, как гордо отец выпятил грудь, когда я сообщила, что женю его сына на герцогине, а сам он получит титул графа…

И тут я вдруг представила, каким ударом станет эта утрата для моей матери, и ведь именно мне придется сказать ей, что отца и брата казнили как предателей, когда они бились за меня и моего мужа, хотя отец всю свою жизнь боролся за интересы противоположной стороны. Размышляя обо всем этом, я вдруг почувствовала себя такой больной, усталой и исстрадавшейся, какой никогда в жизни не чувствовала; так плохо мне не было, даже когда отец приехал домой после битвы при Таутоне с известием, что наше дело проиграно, даже когда мой первый муж не вернулся с поля брани после сражения с йоркистами при Сент-Олбансе, где, как я потом узнала, он погиб во время атаки.

Да, мне было хуже, чем когда-либо, и теперь я хорошо понимала: гораздо легче разжечь войну, чем надолго установить мир. Я на собственном опыте узнала, что в стране, находящейся в состоянии непрерывных войн, страшно жить и очень опасно растить дочерей и рожать сыновей.

Меня приветствовали в Лондоне как героиню; этот город горой стоял за Эдуарда, но вряд ли это помогло бы ему, если б мясник Уорик попросту прикончил его в темнице. Пока что я вместе с девочками поселилась в хорошо укрепленном лондонском Тауэре; со мной там находились и мои сыновья-подростки, которые пока что вели себя послушно, точно испуганные щенята, поскольку теперь понимали, что победу одерживают не во всех битвах и не каждый обожаемый сын благополучно возвращается с войны к своей матери. Их потрясла гибель дяди Джона, и они каждый день молились, прося Господа спасти и сохранить нашего короля. Все мы в те дни пребывали в печали: мои девочки потеряли доброго дедушку и обожаемого дядю и знали, что над их отцом нависла страшная опасность. Я написала своему родичу, герцогу Бургундскому, и попросила его подготовить безопасное убежище во Фландрии для меня, моих сыновей и дочерей-принцесс, подыскать для нас какой-нибудь маленький неприметный городок и небогатую семью, к которой могли бы приехать «английские родственники». Мне необходимо было такое пристанище, где моих дочерей никто и никогда не найдет.

Герцог поклялся, что все сделает, но предпримет и еще кое-что. Он пообещал поддержать английскую столицу, если она поднимется на мою защиту и защиту короля Эдуарда, и даже прислать свои войска. Также он несколько раз спросил, что слышно от моего мужа и не грозит ли ему опасность.

Разумеется, я ничего не могла написать ему, ничем не могла успокоить. Сведения о моем муже не подлежали разглашению. Теперь Эдуард пребывал в плену, в точности как и бедняга Генрих. Господи, как так вообще получилось? Как у нас в стране могли свершиться подобные вещи? Уорик по-прежнему держал Эдуарда в Мидлхам-Касле, продолжая убеждать лордов, что необходимо признать незаконность претензий Эдуарда на трон и заявить, что он никогда по-настоящему королем не был. И действительно, нашлись такие, кто выразил мнение, что Эдуарду надо отречься от престола, уступив место брату, в противном случае — взойти на эшафот. Они были уверены, что Уорик так или иначе получит либо корону, либо голову Эдуарда. А некоторые и вовсе утверждали: не сегодня-завтра мы узнаем, что Эдуард свергнут и бежал в Бургундию, а может, он уже мертв. Мне приходилось выслушивать все эти жуткие сплетни, не имея никаких вестей от мужа, и гадать, стану ли я вдовой до конца месяца, уже и без того потеряв отца и брата. Ну как можно все это вынести?