Дьявольские трели, или Испытание Страдивари - Леонид Бершидский

И нигде не написано, как зовут парня! А, вот что: «Петербургский музыкант попросил Геффена нигде не упоминать его имени, только название группы. Вероятно, у него есть на то причины, но мы уверены, что это имя мы все скоро услышим».

— Роберт Иванов Проджект, R.I.P., — Иван произносит вслух очевидное. — Похоронил было себя, да выкопали[2].

Роберт Джонсон

Штат Миссисипи, 1938

Главное, чему он научился за тот год, когда никто его не видел, — никогда не играть, стоя лицом к другим музыкантам.

Сам-то он поначалу подражал Эдди Хаусу, которого все звали Сынок, — садился у его ног на танцах и неотрывно смотрел на его руки, а потом пытался повторить. Своего инструмента у Роберта не было, он хватал гитару Сынка, когда тот выходил проветриться, и пытался повторить то, что увидел и услышал. Скоро кто-нибудь шел во двор за Хаусом: «Отбери гитару у мальчонки, а то кто-нибудь свернет ему шею». Сынок возвращался и выговаривал ему: «Прекрати уже, Роберт, ты же сводишь народ с ума! Поиграй лучше им на губной гармошке, что ли, а гитару не трогай, никогда у тебя ничего с ней не выйдет».

Но это только с первого раза не выходило. Когда Роберт увидел достаточно, пора было заниматься, — сперва учиться играть не хуже Сынка, а потом и лучше, придумывать что-то свое. Это нельзя было делать у всех на глазах, и целый год Роберт перебивался любыми немузыкальными заработками, какие мог найти, — разгружал вагоны, горбатился на плантации, помогал в магазине, — а ночью уходил в поле с гитарой, на которую скопил наконец денег.

Когда он понял, что готов, и вышел на перекресток в Робинсонвилле, толпа перегородила обе улицы уже к третьей песне.

— Я думал, их двое играет, — услышал Джонсон из толпы.

Но играл он один. Приметив среди слушателей парня с гитарой, закинутой за спину, Роберт отвернулся к стене и продолжал петь, пока не явились два заместителя шерифа, чтобы восстановить тишину и общественный порядок. Никто даже не попытался украсть монетки из его шляпы, пока он стоял к ней спиной. И Роберт понял, что все сделал правильно.

Теперь говорили, что в тот год он сходил затемно на перекресток двух сельских дорог возле плантации Докери. Там ждал, пока в полночь не подошел к нему большой черный человек. Он взял у Роберта из рук гитару, настроил ее по-своему — медленно, чтобы Роберт мог все разглядеть и запомнить, — а потом вернул и приказал играть. Если, конечно, он готов отдать душу за трон Короля Дельты. Ну, и Роберт якобы оказался готов на все.

Джонсон не раз слышал эту историю — и всегда поддакивал, так что иным казалось, что он сам ее и рассказал. Если людям нравится думать, что он продал душу дьяволу, пусть думают — может, заплатят лишнюю пару долларов за вечер, или какой-нибудь красивой девке станет любопытно и не придется спать одному. К тому же, если бы спустился сейчас ангел с небес и потребовал честного, как перед самим Господом, ответа, как все было на самом деле, Роберт только пожал бы плечами. К виски он пристрастился еще совсем мальчишкой и, когда шел в поле обдирать пальцы в кровь о струны, брал с собой бутылку, если на нее хватало денег. Мало ли кто подходил к нему в полночь и что говорил… Память у Джонсона жила в пальцах, а не в голове. Впрочем, он был почти уверен, что не мог пообещать никому свою душу, даже будучи мертвецки пьян.

Когда в Сан-Антонио англичанин Дон — его фамилию Роберт запамятовал — записывал его на фонограф, Джонсон отыграл все свои песни, числом двадцать девять, потом отыграл еще раз и совсем уж перестал понимать, что еще нужно от него белому человеку со странным выговором.

— А еще у тебя есть песни? — спрашивал Дон каждый день.

— Зачем мне еще? — недоумевал Джонсон. — Когда играешь на танцах, никому не нужно столько песен подряд, да и я обычно не один — надо еще кому-то дать заработать. А на улице и половины сыграть не успеваешь — толпу уже разгоняют.

— Почему ты все время сидишь ко мне спиной, когда играешь? — спрашивал тогда англичанин.

— Я стесняюсь, — отвечал Роберт. Ему казалось, что такого ответа от него ждут.

Когда англичанин понял, что ничего больше не добьется от Джонсона, то расплатился и отпустил его на все четыре стороны. И Роберт на товарняках снова добрался до дельты Миссисипи, где прошла почти вся его жизнь, где ему не грозили ни голод, ни жажда, ни недостаток женской ласки. В передней комнате кабака «Три Форкс» Джонсон играл и раньше, но теперь, можно сказать, вовсе поселился. У хозяина питейного заведения, а заодно и магазина — дощатого одноэтажного строения с одинокой бензоколонкой перед входом — имелась невеста. Трина, гибкая, в самом соку, с волосами до талии, если их распустить. Он знал, что делать, когда увидел ее в первый раз, — смотреть ей в глаза, когда будет петь:

Когда у женщины проблемы,Ее все тут же предают.Ну и где твои друзья,Где тебе найти приют?Заходи ко мне на кухню:Видишь, дождь вот-вот польет…

Обычно женщины все для себя решали на втором куплете — про то, как он увел девушку у лучшего друга, а потом она ушла еще к кому-то, но он все равно ее ждет, чтобы защитить от дождя. Трина тоже приняла решение прежде, чем он допел.

Они встречались в Гринвуде, в пятнадцати милях от «Три Форкс». Это было не слишком осторожно: когда заряжали дожди, в городок съезжалась пить вся округа, и их многие видели вместе. Но Джонсон предпочитал не думать о том, что может случиться завтра. Жизнь бродячего музыканта не располагала к тому, чтобы строить планы. Завтра он может быть уже далеко — в пустом вагоне товарного поезда, в тюрьме или, чем черт не шутит, на какой-нибудь большой сцене на Севере, если вдруг там кому-то понравится сделанная англичанином Доном запись. Сам-то Джонсон едва узнал на ней свой голос, а гитару вообще не узнал, но все вокруг были довольны, и он смолчал.

— Ленни о чем-то догадывается, — говорила Трина. — Он на меня подозрительно смотрит. Он очень ревнивый, жди от него чего-нибудь дурного. Он знает худу, может разложить на тебя «пятерку». Береги пуговицы и смотри, чтоб он не выкопал твой след.

— Я буду ходить на цыпочках и пересчитывать пуговицы каждый вечер, — смеялся Джонсон. Он пел про ритуалы худу, но по-настоящему в них не верил: они были для тех, кто всю жизнь прожил на одной плантации. Он-то добирался даже до Канады и видел, как на самом деле устроен мир. Вот в бога и в дьявола он верил — без них многое невозможно было объяснить. Но в песнях присутствовал один дьявол: для бога сочиняли другую музыку, не блюз.

Роберт знал, что с Триной пробудет недолго. Они уединялись в домике на Янг-стрит, который Джонсон снимал, пока в этих краях достаточно платили. Он молча смотрел, как Трина посыпает порог специальным порошком из перца, серы, соли и кладбищенской земли, чтобы отвадить недобрых людей. Невеста Ленни красиво наклонялась, и губы ее двигались так соблазнительно, когда она нашептывала какую-то чепуху, но Трина была просто еще одна женщина, которая вряд ли станет его дожидаться, когда пора будет снова трогаться с места. А к этому Джонсон готов был всегда. Если приходил за ним кто-то из друзей-музыкантов и звал с собой, он не спрашивал куда — одевался, закидывал за спину гитару, вот и все сборы. Иногда Джонсон чувствовал, что черт его погоняет хворостиной, потому он и не может усидеть на месте:

Закопай мое телоУ обочины шоссе,Чтобы, выбравшись, мой демонМог в автобус тут же сесть.

А пока, играя в «Три Форкс», он без насмешки и без жалости смотрел на ревнивого Ленни. Рано или поздно женщина вернется к нему — у него дом, бизнес, достаточно денег. Но сейчас еще не время.

В субботу в заведение «Три Форкс» набилось до отказа. Кроме Джонсона должны были играть Ханибой Эдвардс и жуликоватый гармошечник, называвший себя Сонни Боем Уильямсоном, хотя, конечно, так на самом деле звали совсем другого музыканта. Оба знали свое дело, и, хотя до Джонсона им было далеко, втроем они способны были при желании разнести кабак по досочке под пьяные крики публики, изрядно уставшей за рабочую неделю. Ленни, как обычно, поставил Джонсону бутылку виски — отличного местного самогона, которым здесь все нажирались до потери сознания. Еще не начав играть, Роберт приложился к бутылке, да так, что уровень бурой жидкости в ней понизился не менее чем на треть.

— Этак, друг, ты скоро играть не сможешь, — заметил Ханибой. — Ты бы помедленнее.

— Ты ни разу не видел, чтобы я играл трезвым; не увидишь и сейчас, — отвечал ему Роберт.

— Я смотрю, Ленни принес тебе бутылку открытой, — добавил свои два цента фальшивый Уильямсон. — На твоем месте я бы никогда не пил из бутылки, которую не сам открывал. При твоей-то страсти к чужим бабам.

— И ты туда же, — беззлобно рассмеялся Джонсон. — Трина тоже вечно пугает меня: Ленни обидчивый, Ленни ревнивый, Ленни кинет тебе подлянку… Но она баба, а ты Сонни Бой Уильямсон, если я правильно помню, как тебя кличут.