Тихий Дон Кихот - Дмитрий Вересов

— Не суетись, — остановил его Корнилов. — Он сейчас сам на запах прибежит, чтобы «на хвоста» сесть. Вот и пошлешь его за пищевой добавкой… Тут, Андрюха, надо искать исполнителя, хладнокровного и искусного. Паша ВДВ слишком смешон для ремесла такого…

— Еще тебе одна оперативная добавка, пока вместо пищевой, — сказал Судаков. — Не знаю только, что она нам даст. Перейкин в детстве занимался фехтованием в «Спартаке».

— Дзюдо в «Динамо», а фехтованием в «Спартаке»?

— Так точно. Он был даже чемпионом города среди юношей по шпаге или рапире… Это очень важно?

— Еще не знаю. Тут никогда не угадаешь. Сегодня этот факт кажется значимым, а завтра им можно подтереться. А эта незначительная деталька завтра может все дело по другому повернуть… Слышишь? Харитонов бежит, учуял проглот пельменный дух. Сейчас будет клянчить. Пользуйся, Андрюха, моментом для шантажа, гони его за сметаной…

Вечером на вопрос Ани, почему он ест без обычного аппетита, Корнилов свалил все на пельмени оперативника Судакова.

— А настроение? — не успокоилась Аня. — Интересно знать, где тот бодрячок, где обещанный праздник, который всегда со мной?

— У праздника сегодня выходной, — парировал Корнилов. — Сегодня я серый, пасмурный и будничный.

— Зато я сегодня звонила родителям.

— Я же просил тебя туда не звонить, — Корнилов забеспокоился. — Мы же с тобой договаривались. Выдержка и молчание в эфире. Наша семейная конспирация и программа защиты Перейкиной рухнет от одного телефонного звонка. Еще никогда ты не была так близка от провала.

— Но я же звонила маме, — Аня надула губы. — Говорила с ней условным языком. «Как наша овечка?» «Овечка ходит грустная, печальная, травку ест плохо. Но немного отошла, уже получше». «А барашек?» «Барашек замечательный, веселый, озорной, за дедом бегает хвостом. В огород с ним, в краеведческий музей тоже. Палатку поставили у дома, играют в разведчиков…»

— Папа играет с барашком в разведчиков? А мама рассказывает овце про комсомол, как она была активисткой и передовицей, активно занималась любовью и была слаба на…

— Заткнись! — крикнула Аня и даже подняла ладошку, чтобы стукнуть Корнилова.

Он и сам здорово испугался. Сидел вот так, ковыряясь вилкой в мясном салате, выкапывая и насаживая на зубчики горошины, бубнил что-то и вот добубнился. Вот уж кто был близок к провалу. Как все-таки семейная жизнь похожа на работу разведчика во вражеском штабе. Все время надо следить не только за своими словами, но и мыслями. Чтобы не ляпнуть какую-нибудь гадость про родственников любимой женщины, лучше всегда думать о них хорошо.

— Аня, погоди! Ну, куда ты? — Корнилов уронил вилку, и освобожденные горошины покатились в разные стороны. — Мне наоборот всегда нравились такие девчонки, как твоя мама… в молодости. Она была раскованная, раскрепощенная, тянулась ко всякому… ко всему новому. Ведь что она видела на своем железобетонном заводе? Железо и бетон… и комсомольский прожектор. Коммунистический союз молодежи она понимала слишком буквально. А в клубе показывали фильмы, иногда даже с Аленом Делоном. Где-то была иная жизнь, красивые мужчины, вечерние огни, медленные танцы…

Он присел на кровать рядом Аней, у которой вместо головы сейчас была подушка.

— Да я бы сам приударил за твоей мамой тогда. Если хочешь знать, она в чем-то интересней тебя.

Этого Аня так просто выдержать не могла.

— Чем это она интереснее?

Как только над подушкой показалась Анина растрепанная голова, Корнилов поймал ее, как несколько часов назад голову Паши ВДВ, но положил бережно себе на грудь и стал тихонько целовать в макушку.

— Голос у нее громче. Лелька! Куда поперся в сапогах?!

— Я тоже так могу крикнуть. Хочешь? Минька, зараза! Ты жрать будешь, мент поганый?!

На первом этаже отозвался на крик хозяйки Сажик радостным, заливистым лаем.

— Слушай, я в старом журнале нашла интересную статейку, — стала рассказывать Аня, когда страсти улеглись, так же как Сажик на коврике под лестницей. — Как раз для тебя. Будешь сам читать или тебе пересказать в общих чертах? Значит, пересказываю. Один наш публицист беседовал с японцем. Это еще до войны было. Японец этот прекрасно знал русский язык и очень любил Пушкина, вообще считал его самым великим поэтом в мировой поэзии. Но выделял он из Пушкина не знаменитые его произведения, а отрывки, фрагменты. Японец этот сказал, что европейцы и мы, русские, очень ленивы. Нам надо, чтобы автор все нам разжевал, разложил по полочкам. А для японца достаточно только повода, намека, все остальное он дополнит своим воображением. Это как японский пейзаж, где будто из рассеявшегося тумана выглянула ветка сосны, а остальное дорисовывает зритель, его фантазия. В данном случае читатель.

— Так и есть, все правильно, — согласился Михаил. — Японский художник специально портит совершенную чашку, потому что в ней нет жизни.

— Хорошо, что он не портит себе жизнь, потому что в ней тоже слишком все совершенно.

— А святой Христофор? — спросил вдруг Корнилов. — Попросил у Бога себе уродства, потому что красота, сила, любовь женщин и уважение мужчин мешали ему жить, искать истину. Ведь он стал отрывком, фрагментом природы. А все остальное дополнил страданием, служением своему идеалу, поэтической фантазией, может… Все так и было в точности. Все так и есть…

Глава 17

— Я — дьявол, я ищу Дон Кихота Ламанчского, а по лесу едут шесть отрядов волшебников и везут на триумфальной колеснице несравненную Дульсинею Тобосскую.

Детство Миши Корнилова прошло возле номенклатурного сердца нашего города, то есть в двух кварталах от Смольного. Но тогдашние партийцы не были далеки от народа, то есть темные коммуналки и грязноватые дворы доходили до самой площади Пролетарской Диктатуры. На Ставропольской улице жили такие же большие горластые бабы, словно назначенные комиссарами в коммунальные квартиры, тихие и терпеливые блокадницы, интеллигентные, но неспокойные алкоголики, хозяйственные инвалиды.

Их ранние и поздние дети образовывали небольшой народ, обитавший в нескольких дворах, соединенных арками и сквозными парадными. Как и у любого народа здесь была своя иерархия, свои вожди, красавицы, солдаты, ученые и дурачки. Но народ этот был дружным, просто так никого не обижал и в обиду своих не давал.

Самые старшие из ребят уже заканчивали школу, а такие малыши, как Миша, еще ходили в детский садик, который, кстати, тоже располагался в одном из сообщающихся дворов. И взрослые ребята, и малыши всегда находили общий язык, может, и не совсем литературный. В совместных дворовых играх участвовали все без исключения: и длинноногие, басовитые и писклявые коротышки.

Даже в первых любовных спектаклях принимала участие почти вся детвора. Главные роли, конечно, были за старшеклассниками, но Миша, например, был как-то почтальоном и носил записки то Вере от Толика, то наоборот. До сих пор он помнил, как однажды принес записку Вере.

Шел дождь. Во дворах было пусто. Взрослые иногда пробегали и исчезали в подъездах. Веру он нашел в центральном дворике под детским грибком. Пританцовывая, она ходила по скамеечке в розовом коротком пальто и красных резиновых сапогах. Миша тогда еще понял, что у Веры есть вкус в одежде, как у взрослой женщины, может, даже актрисы кино. Но больше всего ему понравились Верины коленки под белыми рейтузами. Вера шла по скамеечке, а колени то округлялись, то исчезали при выпрямлении ноги.

— Что уставился, малышня? — спросила Вера, но такая грубость была принята и не обижала.

Миша протянул ей записку и почувствовал, вернее, прочувствовал в этот момент первое в своей жизни прикосновение женщины. Это было необыкновенное, счастливое потрясение.

Вера читала записку долго, хотя там было несколько слов. А Миша стоял рядом под грибком и едва сдерживал себя, чтобы просто так, без повода, коснуться еще раз Вериной прохладной руки. В конце концов он не выдержал и протянул ручонку.

— Записку я назад не отдам, — сказала Вера. — Так что грабли убери…

Или подглядывание за влюбленными… Малыши небольшой воробьиной стайкой выслеживали тех же Толика и Веру в одном из проходных дворов. Игра состояла в том, что одни делали вид, что хотят поцеловаться, и поцеловались бы непременно, если бы не любопытные малыши. Девушка должна была изображать готовность к ласке, но только наедине, поэтому парень ругался и время от времени пугал малышей. Дети с визгом разбегались, но ловить кого-то и наказывать всерьез было не принято. Поэтому, пользуясь суматохой, влюбленные пытались спрятаться сами, но не слишком хорошо, потому что без назойливой малышни сильно стеснялись друг друга и не знали, о чем говорить и чем заняться. Такие были наивные времена, как говорит Познер.