Бермуды - Юрон Шевченко

Все мои сверстники через треск глушилок слушали ночами пробивавшиеся отрывки песен любимых кумиров. Каково же было мое удивление, когда в журнале «Украина», по-моему, за 1968 год, я прочитал ругательный памфлет на группу «The Beatles». «Дике ревіння лунає з Британських островів, заглушуючи чудову класичну музику». Далее продолжалось в том смысле, що «це ревів джаз-квартет «Беатлес», у якому співпрацювали: Джон Ленков, Рауль Макартньов, Георгій Нарізов та Ранчо Стар». Наши СМИ о Западе давали только отрицательную информацию. Но всё, что просачивалось сквозь железный занавес, свидетельствовало о противоположном. Я решил поддержать движение, сколотил инициативную группу. Мы все отрастили волосы, завели хипповую одежду: в набор входили изделия из джинсовой и вельветовой ткани, футболки с надписями на английском языке, кирзовые сапоги, фуфайки, феньки, значки, причем новое не катило. Экипировка должна была быть старой, потертой и порваной. Да вы помните, наверное. Тщательно подготовившись, мы заявили о себе выходом в город. Нас было человек пятнадцать. Коба, прошу не путать с отцом народов, снимал происходившее на узкопленочную кинокамеру, тогда еще не существовало цифровых технологий. Конечно, гвоздем программы были я и моя подружка Галченок. У меня прикид состоял из фуфайки, надетой на голое тело. На шее болтался знак пацифистов, фуфайку я украсил коллекцией значков моего братишки – гербы городов СССР. Всего триста значков. Я их развесил квадратно-гнездовым способом. Фуфаюшка получилась веселенькая. Она хорошо сочеталась с моим протертым до белизны «Левисом», состоявшим из сплошных заплат. Ниже коленей штаны кончались и дальше висели только нитки. Я был босой, это хорошо контрастировало с кирзовыми сапогами Пэпы. На голову мы повязали черные ленточки. На них белыми буквами было написано «HENDRIX» (дело было двадцать восьмого сентября, в день смерти известного рок-гитариста Джимми Хендрикса). Я держал саквояж, которым обычно пользовались земские врачи. Свой я нашел на мусорке и отремонтировал. Левой рукой я держал канат, привязанный к ошейнику лохматой дворняжки, шею которой украшала картонка с именем Вафлик. Галченок тоже прикинулась, будь здоров. Я уже не помню деталей, но люди останавливались и крестились, провожая ее взглядами. Придя на центральную площадь, мы расселись полукругом на асфальте за бронзовой спиной вождя мирового пролетариата. Я открыл саквояж и достал буханку черного хлеба. Мы ее порвали на куски и, беседуя, съели. Менты сходили с ума – мы ничего не нарушали и нас не за что было задерживать.

Но вскоре государство развернуло против нас войну. Не знаю, как в других местах, а у нас решили уничтожить главный символ хипов – волосы. С длинными волосами нельзя было появиться в школе, техникуме, институте и даже на улице. Я перешел на нелегальное положение. Каждый день волосы мочились, тщательно расчесывались, обрабатывались мылом, после процедуры голова покрывалась коркой. В нижней части шеи волосы перехватывались резинкой.

Вторая резинка фиксировала хвост на туловище. После этого я надевал свитер с горлом, а летом поднимал воротник рубашки. А если окликал кто-то – синхронно поворачивал голову и торс, будто был родственником принца Чарлза.

Так продолжалось несколько лет, пока я не поехал поступать в какой-то питерский вуз. Там я вышел из подполья. Перестал мазать балду мылом, выбросил резинки и, распустив свою кучерявую причу, наповал сразил питерскую публику. Даже братья Анжелы Девис с уважением смотрели в мою сторону. В приемной комиссии седая хрупкая ленинградка в кружевном нафталиновом воротнике с удивлением меня рассматривала, принимая документы, а потом высказала мнение: «Вряд ли вы сюда поступите, молодой человек». «Почему?» – посмеиваясь, спросил я. «Потому, что мне показалось, будто вы думаете прической». Срезался я на первом экзамене, так как накануне братался в «Сайгоне» с единомышленниками и, естественно, ни к чему не готовился. Но домой не поехал, а вызвал в Питер Галчонка и гастролировал с ней. Мы бомбили фиников[1] и с этого жили. Так продолжалось до тех пор, пока мать в письме не прислала грозной повестки из военкомата, в которой напоминалось, что в СССР альтернативой воинской службе может быть только тюрьма. Я вернулся домой и месяц оттопыривался по полной программе. За сутки до призыва друзья возле городского фонтана выстригли мне лысину, оставив волосы только на боках, ну, как у Ленина. Я надел картуз и, путаясь в своем приталенном макси-пальто, направился в ресторан на заключительную вечеринку. Там меня ждал сюрприз.

Друзья собрали вместе лучших рок-музыкантов города: Кизим, Пира, Потяп, Жека Тихомиров провели хард-рок сейшен. В зал меня внесли на руках и, поставив на стул, поднесли на подносе граненый стакан «пшеничной». Я обратился к народу, кагтавя слова по-ленински: «Товаищи, социаистическая евоюция свейшиась, а тепей дискотека». Во время монолога я сорвал картуз, зажал его в кулаке, подняв руку, будто стоял на броневике. Потом глушанул водяру. Зал, стоя, зашелся в овации, потонувшей в «Speed kinq» «Deep Purple». Пацаны так завели зал, что посетители сорвались с мест и побежали плясать. Галчонку из-за дефицита места пришлось прыгнуть на стол и исполнять коронный рок-н-рольный танец живота между тарелками и рюмками. Работники ресторана побросали работу и выбежали в зал смотреть на наш шабаш. В этот вечер даже менты никого не трогали – главный хиппи шел в армию.

Мой родной дядя работал в военкомате и по блату устроил меня в учебку, которую мне до сих пор тошно вспоминать. И вот я в войсках ПВО. На переднем крае обороны рубежей СССР, в ГДР – стране жувачок. Наша часть располагалась недалеко от реки с дамским названием Верра. Нас окружала игрушечная страна, с аккуратными домиками, украшенными цветочками, подстриженными кустиками, хорошими дорогами и подметенными лесочками, а мы днем и ночью радарами лазили по небу ФРГ, щупая его, вынюхивая самолеты НАТО. А перед отбоем, синхронно грюкая кирзовыми сапогами, кричали песню о Родине. Дни были похожи друг на друга, как клоны. Я двигался мозгами от этого однообразия.

Как-то на дежурстве старослужащий показал, как пользоваться аппаратурой для того, чтобы ловить западное телевидение, – это стало моим единственным развлечением. И я частенько грешил, оставляя Бундесвер и НАТО в покое, листая каналы капиталистических соседей.

И вот как-то на ночном дежурстве я и сослуживец Васька остались одни. Дежурный офицер и прапор куда-то свалили. Я посадил Ваську на стрему и нашел живой концерт «Rolling stones» где-то в Штатах, в программу концерта вошли вещи недавно вышедшей пластинки «Sticky Fingers». Я крепко завелся, душой и мыслями находился на стадионе в первых рядах перед сценой. Васька же – нормальный сельский человек со здоровой психикой ночью привык спать, а не зырить за чужим воздушным пространством. Короче, небо Родины осталось не присмотренным минут сорок. По закону подлости к нам заглянул особист. Не знаю, что этого мудозвона к нам привело, то ли он был импотентом, то ли он на ночь начитался маркиза де Сада, только «Липкие пальцы» обошлись мне дорого. Естественно, меня сделали крайним, посадили на губу и таскали в спецчасть. Я убеждал воинское начальство, будто натовская военщина тоже смотрела «Роликов» и, естественно, за это время не могла развязать третью мировую войну. Но аргументация на них не действовала. Чекистская сволота делала на мне элементарную карьеру, раскрыв в моем лице резидента многих западных разведок. Для начала они торжественно выгнали меня из комсомола, а потом перевезли в гарнизонный изолятор в штаб армии и стали шить мне срок.

Всё закончилось так же неожиданно, как и началось. В часть прибыл какой-то гэбовский череп с серыми глазенками. Он пробуравил меня взглядом и разразился жуткой истерикой. Череп бесновался и топал ногами, показывая на меня пальцем, орал на своих коллег. «Вы что, дебилы, не можете отличить обычного придурковатого хипака от кадровика МИ-6? Зажрались вы тут, я вам клянусь, дослуживать поедете на мыс Дежнева».

Наконец, пришло долгожданное освобождение. Меня возвратили в часть. Но двухмесячное следствие надломило мне душу. Я замкнулся в себе, стал молчаливым. Через год подоспел дембель. Дома я встретился со своими дружками, но почему-то меня перестали вдохновлять походы к кому-то из наших на ФЛЭТ, наполнять ГЛАСЫ БИРОМ и водкой, отрывать головы ФИШАМ, Дринкать и тискать своих ГИРЛ, почему-то стало раздражать, что у Галки через крупную вязку свитера наружу лезут соски. Я потусовался с ними некоторое время и, глядя, как Галка лихо пляшет на столе, всё чаще вспоминал допросы в спецчасти, поглаживая свою коротко стриженую, рано начавшую седеть голову.

Дядя снова помог. И устроил меня на аэродром прапором. Работа была не пыльная. В мои обязанности входило обслуживание фонарей на взлетно-посадочной полосе. В конце полосы мне выдали каптерку. И интерьер в ней был такой же, как тут, – Вовчик обвел рукой пространство гаража. Только в шкафу лежала подшивка «Огонька» за 1958 год. Сейчас она хранится на втором этаже моего гаража. Через несколько лет эти журналы да еще, пожалуй, журнал «Корея» стали мои любимым чтением. Первое время меня еще тянуло к друзьям. Как-то в кинотеатре я встретил одноклассницу Ирку. Она еще в школе эволюционировала из хорошки в красавицу. Возле Ирки крутился какой-то крендель. Я ему объяснил, что он напрасно теряет время, так как настала пора мне устраивать свою жизнь. Хлопец оказался сообразительным и по-быстрому исчез. А я впоследствии завел с Иркой роман.