Рефлексия - Татьяна Алферова

Жене, что ли, еще раз позвонить? Или за пивом сходить? Завтра не на работу, можно размяться пивком. А с Аллой не стоит связываться, мороки больше.

Алик и Валера (продолжение)

- Знаешь что, - старательно пристраивая локоть на краю стола, сказал Валера (он был привычно пьян), - я бы понял, если бы ты пришел набить мне морду.

Тут Валера самодовольно усмехнулся, мысль о том, что Алик может поднять на него руку, оказалась чрезвычайно забавной и демонстрировала явное Валерино преимущество.

- Но ты пришел с водкой, с очередными рассужденьями. Они вредоносны, твои разговоры, они ничего не дают, запутывают даже то, что просто и очевидно. Ты сам-то знаешь, чего хочешь, или ты, как баба, не в состоянии понять сам себя? Думаешь, мне так нужна была эта Вика, твоя, как мать говорит, посикушка? Ты сам все и подстроил, свинтил за водкой, оставил нас наедине, а девочка была хорошо разогрета, очень даже настроена, свербело у нее, понимаешь? Им же всем одного надо. Чтоб женщина была довольна жизнью и тобой, надо трахать ее, сколько здоровья хватит, а не отношения выяснять и нагнетать атмосферы. С бабами надо попроще и повеселее, с сарказмом об оргазме, так сказать!

Привычный натюрморт на столе, составленный из бутылок, душистых шпрот, крошек и рюмок, сбивал Алика. Он думал о чем угодно, только не о том, что слышал, пытался услышать. Мысли то обгоняли одна другую, то текли параллельно, омывая друг друга, как несмешивающиеся потоки, как, допустим, тяжелый и плотный масляный поток в быстром движении желтой воды, перемешивающей мелкий песок со дна неведомого ручья; наталкивались на внезапную преграду, поваленное бревно или огромный серый валун, когда струи начинали вскипать, пытались смешаться в общем преодолении враждебного им предмета, но все равно, темная масляная оказывалась неизменно наверху, а песок, сколь ни был легок, оседал, образуя миниатюрную отмель. На песке лежали сожаления, что так вся жизнь и пройдет за ненужными застольями, за водкой, которая уже не лезет в горло, но пить все равно приходится, получается, что надо пить, как будто это поможет вернуться туда, в те первые совместные пьяночки, когда все было забавно и обратимо. Масло разливалось на отмели пленкой, залепляло глаза, уши: зачем я пришел, это совершенно бессмысленно, ничего нельзя ни объяснить, ни поправить, ничего нельзя сделать с собой, помочь вообще никому нельзя.

- Зачем ты примитивизируешь? - спросил Алик, и Валера сплюнул на последнем слове, но говорящий не заметил. - Дело вовсе не в Вике, у нас с ней последнее время, то есть, у меня, не будем перекладывать, именно у меня, начались некоторые проблемы, понимаешь, Алла...

- А тогда о чем речь, - перебил Валера. - Что ты коку-моку крутишь, все правильно, ты сам все подстроил. Ты мне еще должен. Подложил надоевшую любовницу, сбагрил, так сказать, с рук на руки, вернее с..., но не будем. Как тебе удается так устроить, что ты всегда свою выгоду соблюдаешь, а при этом все остальные в дерьме ходят, плавают, как цветок в проруби, словно виноваты перед тобой. Не хотел старое вспоминать, но моя жена - помнишь? Конечно, помнишь - да тебе же повезло, что я на ней женился, ты бы с ней и недели не прожил, ты сам не знаешь, от чего избавился. И опять - ты в выигрыше, а я что - дерьмо, получаюсь? Нет, ты мне скажи!

- Алла, - сказал Алик, нарушая табу, - вы с Аллой на кухне... - Пока слово не было сказано, факта не существовало, но теперь он признал факт, назвал его и тем дал право на жизнь, бесконечную, то есть соизмеримую с его жизнью. Собственно, следовало сказать Валере, что тот разрушает все, к чему прикасается. Опошляет действительность, людей, поступки, душевные движения, и опошляя - разрушает. Но Алик привычно задумался, не сам ли он поступает точно так же, только орудием его разрушения и уничтожения, в отличие от бывшего одноклассника, служит не пошлость, а нечто другое.

- Алла, - повторил Алик. - Ты не знаешь, что ты натворил. Что будет с Аллой?

- Ты меня спрашиваешь? Ничего не будет. Что ты с ней сделаешь, то и будет. Достал всех своей... - Валера запнулся, не в силах найти точное слово или, хотя бы, любое слово, определяющее Аликову особенность, но не оказалось такого слова в Валерином словаре.

- Достал всех, - повторил, ожесточась, Валера. - Сидишь тут, ноешь, а что у тебя плохого, ну? У тебя все замечательно, в отличие от меня, и я не пойму - за что? С детства у тебя все было: мама, папа, институты, шмотки, магнитофончики. А сейчас? Посмотри на себя, что ты пришел меня жизни учить? Ты, сытый, не знаешь, чего хочешь, с бабами не можешь разобраться, а все от нее, от сытости. Квартира у тебя. Предки за границей работают. Я, посмотри, как живу, не то что своей квартиры, отдаленного варианта, перспективы на жилье нет, с моими доходами как раз к пенсии и накоплю, если жрать вообще перестану, а тут еще маман женишка вот-вот приведет, ну я ей, конечно, приведу, я ей устрою. Жена у тебя нормальная, зарабатываешь... А за что зарабатываешь? За то, что сам развлекаешься, пьешь-жрешь от пуза, подумаешь, пластиночу покрутишь на свадебке, я бы тоже так хотел, но мне приходится задницу на восемь клиньев драть, стоя на морозе, чтобы втюхать этому быдлу хоть какую книжечку, им же ничего не надо, никто ни хрена покупать не хочет, стоят, перебирают, листики переворачивают. А теперь и эта работа накрылась медным тазом.

Валера сообразил, что рано раскрывать карты и обратился к безопасному прошлому:

- Почему, скажи мне, тебя еще в школе учителя отличали, - ах, Аличек то, Аличек се, а меня даже классная руководительница не могла запомнить по имени, так по фамилии до окончания школы и звала. У тебя две бабы было, живи, радуйся - нет! Обеим ухитрялся жизнь портить, кровь пить! Бабы-то тебя за что любили, с твоим-то характером? Ничего решить толком не можешь, трепыхаешься, как холодец, а все тебе само в руки плывет. Скажи, это честно? Почему у меня так хреново складывается, а ведь я гораздо больше тебя кручусь, и умом Бог не обидел, и характером, а что ни отыграю у тебя, в итоге все равно прогадываю, как объедки за тобой подбираю.

Валера накалялся все больше и больше, лицо его покраснело, гнев заливал глаза, мешая им смотреть прямо и нагло как обычно. Валера даже вцепился пальцами в край стола, словно надеясь переломить столешницу, как обгоревшую спичку, в доказательство своей правоты.

- Я, я должен тебя ненавидеть, а не ты меня, понял, да? А мне насрать, я внимания не обращаю, живу себе и живу, слышишь? Но ты мне все-таки скажи, почему так, почему одним все, а другим ничего, почему у тебя все складывается, а ты только зудишь и ноешь, и пальцем не пошевелишь, чтобы что-то сделать, привык даром получать, а я плачу за все и вешу в жизни побольше твоего, но мне - фиг с маслицем, хрен моржовый - почему, ну?

И Алик ответил, не зная, зачем отвечает, предчувствуя собственный ответ и реакцию оппонента по тому особенному ясному холодку, стремительно разлившемуся внутри, словно лопнула запаянная колба, по предметам на столе, внезапно изменившимся, четко проступившим, словно бы отделившимся от залитой столешницы, еще стиснутой Валериными пальцами, по удалившимся, исчезнувшим из поля зрения дальним предметам, так же случайно заполняющим комнату, как и те, что на столе. Алик ответил, хотя совершенно не привык отвечать и не хотел отвечать, а хотел поговорить, подробно, если возможно; разобраться, решить что-то, что можно решить меж ними; ответил, догадываясь, что не он произносит слова, что это лишь сон, другой Алик, сон, который скоро кончится, не оставив последствий, кусочек жизни из другой истории, жизни других людей, настоящих, нечто, происходящее не с ним лично, и потому возможно все, можно вести себя не типично, не так, как привык, не так, как хочется, ведь это не имеет никакого отношения к живому Алику. И страшно ему не было, он не успел оценить свои ощущения, хотя время изменило привычный ход, замедлилось, и сам Алик обрел способность видеть происходящее со стороны, как будто он, настоящий будничный Алик, стоял у дверей, а за столом сидели два человека и один из них с лицом Алика, тем лицом, которое будничный Алик по утрам видел в зеркале над раковиной, и голосом Алика, тем голосом, который он слышал, когда сталкивался с записями того или иного праздника, и вот, тот человек, с его голосом и лицом, ответил спокойно и, как послышалось Алику, насмешливо:

- Потому что ты - неудачник, - и выдержав минимальную паузу, добавил, ты просто импотент, в духовном смысле импотент.

Но уточнение не дошло до адресата, хотя Алик, тот, что смотрел со стороны, понял, что говорилось; слова не смогли прозвучать, хоть и родились. После паузы, отделившей "неудачника" от "импотента", Валерин гнев, дав наконец его глазам возможность сфокусироваться, излился в движение, заставив своего вассала вскочить, так и не разжимая пальцев, сцепленных на столе. Стол пошатнулся, опрокинулись рюмки, заливая клеенку прозрачной жидкостью, пальцы разжались, правая рука, направляемая тем же гневом, схватила удачно подъехавший от центра к краю стола такой кухонный и неопасный нож, коротким движением ткнула его прямо перед собой - в горло сидящего напротив Алика и бессильно опустилась. Валера рухнул на стол, уронил перед собой руки (голова упала на них) и заснул, моментально и необъяснимо, не видя, как Алик дернулся от удара, стукнулся спиной о буфет, перед которым сидел, буфет возвратил ему движение, и Алик точно также опустился головой на стол, завершая симметричную композицию.