Отель последней надежды - Татьяна Устинова

Стало вечереть, и с улицы потянуло сыростью, и Катя накинула на ноги плед. Закрывать широченные раздвижные двери ей не хотелось. Ей очень нравилось, что улица как будто является продолжением дома, его частью. Наверное, здесь очень красиво зимой, когда все вокруг засыпано снегом, широкие ступеньки расчищены, а дальше все белым-бело, а в рыцарском зале пылает камин, трещат дрова, и неровный отсвет веселого пламени пляшет по беленым стенам.

В ее домике в Парголове все было не так. Домик был совсем старенький, как бабушка, крепился изо всех сил, но все же разваливался на глазах, хоть Катя и старалась вовремя чинить крышу и чистить дымоходы. Ей там было всегда грустно, понятно, что и бабушка, и домик уходят и скоро уйдут навсегда, и от них ничего не останется!..

А там прошло детство, там была самая вкусная малина, самый крупный крыжовник, самая высокая ледяная горка, с которой маленькая Катя каталась на картонке. То есть это так называлось, на картонке, а на самом деле картонка моментально уезжала вперед, а Катя ехала на подоле своего пальтишка, и бабушка потом ругалась, что ребенок пришел опять весь мокрый!..

Почему-то, когда отца перевели в Москву, с бабушкой никто не захотел остаться! Мать писала диссертацию и сказала, что свекровь человек очень тяжелый и возиться с ней под старость она не намерена, а отцу вообще никогда не было дела до родственников.

Так и получилось, что осталась Катя.

Бабушка, Катя и домик. А потом родители погибли в автокатастрофе.

— Кать, ты где?

— Я здесь.

Максим Вавилов вышел из-за камина.

Катя бросила журнал на пол и произнесла будничным тоном хорошей жены:

— Ты бы поел. Приходила твоя домработница, приготовила котлеты, сказала, что ты их любишь. Сказала, что ее зовут Таня. Еще какой-то дядька весь день косил траву за соснами.

— Это Танин муж, Петр, — зачем-то объяснил Максим. — У них дом с той стороны участка, где центральные ворота. Мы подъезжали с другой.

— Ух ты! — восхитилась Катя. — Твоя прислуга и живет с тобой! Ну все прямо как у графа Льва Николаевича! А Петр не качал тебя на руках, когда ты был маленький? А потом в Летний сад не водил?

Максим подошел и сел на пол, рядом с диваном.

— Нет, — сказал он. — Мы в Москве живем, а у нас тут Летнего сада нету! И прислуги никакой не было, пока отец не стал.., тем, кем стал.

— Ты как будто его за это осуждаешь!

— Я ему завидую, — вдруг признался Максим Вавилов. — Я завидую ему так, как нельзя завидовать родному отцу, понимаешь? И я никогда в жизни никому об этом не говорил!

Катя слезла с дивана и села рядом с ним, чтобы он понимал, как внимательно она его слушает.

— Почему завидуешь?

— Он смог все, чего не смог я! Он просто научный работник, физик! Он полжизни в лаборатории провел! А когда началась перестройка и наука кончилась, он не запил, не пропал, не сдался! Он настоящий мужик, понимаешь?! У него была семья, и он знал, что должен ее кормить! Но ведь и кормить можно по-разному. Можно картошку сажать, а потом продавать, а можно сделать миллионы! И он сделал миллионы! У них в институте был какой-то профилакторий, отец и два его приятеля взяли его в аренду. Он не ел, не пил, не спал несколько лет, занимался только профилакторием! Никто не верил, что у них получится, а у них получилось. Через пять лет он его выкупил, продал за какие-то бешеные деньги и купил гостиницу. А потом еще одну, а теперь у него сеть отелей по всему миру, и он миллионер!

Она помолчала немного.

— А что еще он смог, чего не можешь ты?

— Он всю жизнь любит мою мать, — сказал Максим Вавилов. — Мне кажется, если бы ему не нужно было работать, он бы носил ее на руках. Ну, вот просто брал бы и носил. Он сложный человек, у него характер ужасный, но все, что он сделал, он сделал для нее.

— Но это же.., отлично.

— Отлично, — согласился Максим Вавилов. — Только у меня никогда ничего такого не было. Я не знаю, что бы я смог, а чего бы не смог, понимаешь? И я никогда не мог так любить женщину! Я все время боюсь, что меня обманут, что она окажется какой-то не такой, что тогда я буду делать?! Я все время.., боюсь переплатить, а отец ничего не боится! Ему наплевать.

— Да, — согласилась Катя Самгина. — С такой моделью в голове жить сложно.

— А отец не понимает, что я не могу, как он, потому что я не он!

— Ты бы ему объяснил.

— Не хочу. Я пытался, и ничего не вышло!

— Один раз пытался-то? Или два?

— Какая разница, Катя!

— Большая. Есть вещи, за которые стоит бороться. За любовь, например. Или за то, чтобы отец тебя понял. И тут глупо считаться — я с ним говорил три раза, а он все равно не понял, а в четвертый я говорить не хочу! Какая разница, сколько раз ты говорил! Нужно сказать так, чтобы он услышал! А ты подсчитываешь!..

— Ну, он меня не слышит, — заключил Максим Вавилов. — Кать, ты должна вспомнить все, по секундам, что было, когда ты нашла труп! Ну не понимаю я, зачем тебя пытались задушить! Да еще с таким риском!

Катя машинально взялась за горло. Там все еще саднило, и по ночам она просыпалась от того, что ей снилось, как веревка захлестывает ее шею.

— Да ничего не было такого! Я уже все тебе рассказала. Я вышла из машины, пошла к подъезду и тут увидела.., под лавкой… Я на корточки присела, думала, что он жив, а потом увидела наручники, и мне плохо стало. Кажется, у меня был такой.., мини-обморок.

— Что это значит?

Она улыбнулась.

— В глазах потемнело, повело как будто. Я на лавочку села. Ну, может, секунду сидела или две. А потом все прошло.

— А может, ты полчаса сидела? Или два часа?

Катя посмотрела на него с удивлением.

— Да нет, Максим, какие два часа! Это одно мгновение! А потом я решила вам звонить, но тут мотоциклист подъехал, и я не сразу позвонила. Я ведь еще уговаривала его остаться!

— Ну да, уговаривала! Ты ему в ухо дала! — Мысль о том, что она дала в ухо Василию Игнатьевичу, доставляла ему удовольствие. — И никого ты не видела? Никаких особенных машин? Странных людей? Диких животных? Крокодилов?

Она засмеялась:

— Да что тебе дались эти крокодилы?! Не было никого, я же тебе говорила! Только когда я на лавочке сидела, из палатки какой-то человек вышел, постоял и опять ушел. — Она помолчала, вспоминая. — Нет, нет, не ушел! Он в машину сел и уехал, вот как! Но это было на той стороне бульвара, он ко мне даже не подходил!

— Так, — сказал старший оперуполномоченный. — Значит, когда ты очнулась на лавочке, на той стороне бульвара стоял человек. Так?

— Нет. Он вышел из палатки, я видела, как он шел. Он, наверное, к своей машине шел. Он просто постоял на тротуаре, прикуривал, что ли, потом сел в машину и уехал.

— Так, — повторил уполномоченный. — Ты точно видела, что из палатки?

— Да.

— Почему ты его не позвала на помощь?

Она виновато пожала плечами.

— Я не знаю. У меня в голове все мутилось, и тошнило, и я тоже хотела уйти, чтобы с милицией не связываться! А потом решила, что нельзя уходить.

Максим молча кивнул.

— В палатке я не был, — произнес он задумчиво. — В палатке был Вова Бобров, и его там уверили, что к ним никто, кроме гаишников, не заезжал и не заходил и никакого трупа они не видели. Так. Если там был какой-то человек, это уже другая песня получается.

— Слушай, — вдруг спросила Катя Самгина, — а твой отец правда хозяин «Англии»?

— Не он один, но, в общем.., да.

— С ума сойти, — задумчиво сказала она. — А у меня там подруга работает. Ты про нее спрашивал. Надежда. Она портье, а гостиница твоего отца. Ужас какой-то, так не бывает! Кстати, верни мне телефон! Я тут у тебя телефона не нашла, а мне бы домой позвонить! Я, правда, Нине Ивановне денег много оставила, и вообще она надежная, но все-таки так долго!.. И Надежде надо бы позвонить, она там с ума сходит, наверное.

— Верну, — пообещал Максим Вавилов.

А про себя подумал: вот в Питер слетаю и верну. Завтра вечером.

Надежда долго и бессмысленно колотила в дверь Марьи Максимовны — та не открыла, да и странно было бы, если б открыла ночью! — а потом позвонила Уолшу.

Больше звонить было некому.

Трясясь, как в ознобе, забывая английские слова, она быстро выговорила в трубку, что у нее в квартире на люстре повесился какой-то человек, и уселась на верхнюю ступеньку — ждать.

Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем он приехал. Гроза бушевала вовсю, и белые всполохи молний озаряли парадное, где жалась Надежда, и распахнутую дверь в ее квартиру, в которой был покойник.

Ей было так холодно, что зубы отчетливо стучали, выбивали дробь, и, когда хлопнула дверь парадного, она даже не смогла сдвинуться с места.

Уолш прибежал по лестнице, почему-то с головы до ног мокрый. Он был один, а Надежда была уверена, что он приведет с собой три батальона морских пехотинцев.

— Почему вы здесь? — спросил он.

Она замотала головой — разжать зубы значило снова услышать их отвратительную костяную дробь.