Дети и тексты. Очерки преподавания литературы и русского языка - Надежда Ароновна Шапиро

кажется не просто рядовым зэком, а совсем убогим, неполноценным человеком. Случалось слышать от учеников, что «Солженицын намеренно принижает человека из народа» или даже «опускает»; в доказательство они приводят и то, что Шухова занимают только мысли о еде, куреве и тепле, что он может отнять поднос и «закосить» две миски каши; что он совсем невежественный, не знает, что такое стихи, интересуется, куда девается старый месяц; готов услужить богатому зэку в надежде на подачку. Особенно не нравится таким ученикам бесчувственность Ивана Денисовича: по семье он не тоскует, о любви к жене ни слова не было, нет сострадания к тем, кто попадает в БУР или в карцер, и, может быть, главное – нет выраженной ненависти к надзирателям, начальству, нет негодования, нет протеста.

Другие на это возражают, что Иван Денисович, конечно, далек от идеального человека из народа, воина и труженика, но сумел сохранить и чувство собственного достоинства, и представления о правильном человеческом поведении; он ценит честность, доброту, умение работать, готовность трудиться на бригаду; он делится печеньем с Алешкой, который «неумелец», «всем угождает, а заработать не может». Интересно, что и защитники, и обвинители обычно опираются не только на свою систему ценностей, но и на известные им классические образцы «правильных» людей из народа; одни апеллируют к Некрасову с его бунтарями и философами, другие – к Льву Толстому с Платоном Каратаевым.

Особые споры может вызвать обсуждение центрального эпизода рассказа, где Иван Денисович вдохновенно трудится вместе со всей бригадой, где возникает нечто подобное соцсоревнованию. Что это: «привычка к труду благородная»[168] или «блуд труда», который «у нас в крови»?[169]

Стоит сразу отметить те места в рассказе – их немного, – где сам автор объясняет читателю то, чего не может знать его герой (это, например, рассказ о том, что именно «по левой» писал фельдшер Коля Вдовушкин и как он попал в санчасть). Заметим, что такие фрагменты отличаются и по языку. Важно, что они отменяют ощущение герметичной замкнутости в мире героя, но при этом нередко мнение автора и героя, при всей несомненной разнице в глубине, кругозоре и проч., совпадает. Вот, например, безусловно «авторский» фрагмент: «А вблизи от них сидел за столом кавторанг Буйновский. Он давно уже кончил свою кашу и не знал, что в бригаде есть лишние, и не оглядывался, сколько их там осталось у помбригадира. Он просто разомлел, разогрелся, не имел сил встать и идти на мороз или в холодную, необогревающую обогревалку. Он так же занимал сейчас незаконное место здесь и мешал новоприбывающим бригадам, как те, кого пять минут назад он изгонял своим металлическим голосом. Он недавно был в лагере, недавно на общих работах. Такие минуты, как сейчас, были (он не знал этого) особо важными для него минутами, превращавшими его из властного звонкого морского офицера в малоподвижного осмотрительного зэка, только этой малоподвижностью и могущего перемочь отверстанные ему двадцать пять лет тюрьмы». Мнение героя выражено проще, но авторскому не противоречит: «А по Шухову правильно, что капитану отдали. Придет пора, и капитан жить научится, а пока не умеет»[170].

Сложнее понять авторское отношение к героям-интеллигентам в эпизодах, где они говорят о чем‑то совершенно непонятном Шухову. На чьей стороне автор, когда Цезарь и Х‑123 спорят о том, гениален ли Эйзенштейн, причем Цезарь «руку протянул за кашей, на Шухова и не посмотрел, будто каша сама приехала по воздуху, – и за свое: – Но слушайте, искусство – это не что, а как», Х‑123 говорит, что «гнуснейшая политическая идея – оправдание единоличной тирании»[171], и «кашу ест ротом бесчувственным»[172], а Иван Денисович, не дождавшись, чтобы Цезарь угостил покурить, уходит.

Но учитель и не ставит перед собой неисполнимой задачи внести полную ясность в восприятие рассказа или привести целый класс к одинаковым выводам. Достаточно, если удастся организовать совместное размышление и просто совместное нахождение в мощном силовом поле текста.

И когда однажды я, увлекшись, вдруг заговорила быстро и с большим количеством терминов, один ученик, прищурившись, произнес: «Они, москвичи, друг друга издаля чуют, как собаки. И, сойдясь, все обнюхиваются, обнюхиваются по-своему. И лопочут быстро-быстро, кто больше слов скажет. И когда так лопочут, так редко русские слова попадаются, слушать их – все равно как латышей или румын»[173], а все остальные рассмеялись, – я была вполне удовлетворена: текст вошел в сознание, стал нашим бытом и может дальше разнообразно прорастать в сознании учеников.

«Вторичные признаки» художественного слова и смысл – 2

…гиперболы, метафоры, литоты, вторичные половые признаки Поэзии…[174]

Ян Сатуновский

Известно, что не способность употреблять так называемые изобразительно-выразительные средства делает человека писателем и не умение писать ямбами или хореями – поэтом. Однако известно и то, что художественный смысл прозы не сводится ни к прямо высказанным в ней идеям, ни к морали, которую можно вывести из жизненного пути героя. Полнота понимания невозможна без более или менее осознанного восприятия особенностей речи – и строя фразы, и словоупотребления, и сочетания стилей. То же справедливо и для поэзии, только здесь воспринимаются еще метр и ритм, особенности рифмовки или отсутствие рифмы, характер звучания и др.

В старших классах стоит на конкретных примерах рассмотреть, как разные «вторичные признаки» художественной речи влияют на восприятие и формируют представление о художественном мире того или иного произведения.

Можно провести двухчасовое занятие в 11-м классе таким образом. Каждый учащийся получает листки с семью отрывками из произведений русской прозы ХХ века и задание:

Подчеркните самые характерные для стиля каждого отрывка словосочетания, сформулируйте, какие особенности языка отличают этот отрывок от других, и на этом основании найдите парные отрывки – взятые из одного произведения (здесь представлены фрагменты начальных страниц четырех произведений разных авторов – классиков русской литературы ХХ в.).

Можете ли вы установить, когда и где разворачивается действие каждого произведения?

Что общего между всеми этими произведениями?

Для чистоты эксперимента собственные имена, которые могли бы послужить ученикам ненужной подсказкой, заменены значком ХХ. Возможно, произведения знакомы старшеклассникам (это вероятнее, если они были включены в списки для летнего чтения или в программу по литературе). В любом случае лучше провести предлагаемое занятие до того, как произведения будут обсуждаться на уроках литературы.

Все четыре произведения (а это, как легко определит любой учитель-словесник, «Один день Ивана Денисовича» А. Солженицына, «Белая гвардия» М. Булгакова, «Котлован» А. Платонова и «Дар» В. Набокова) объединяет то, что повествование ведется от 3‑го лица (только в «Даре» это несколько сложнее, но в предлагаемом отрывке тоже именно так). И при этом строй речи позволяет проникнуть в сознание главного героя.

Занятие