Единственная высота - Феликс Сузин

Воронцов встал и прислонился к стенке, гладкая, покрытая масляной краской поверхность приятно холодила разгоряченные ладони.

— Ну уж если быть точным, то следует говорить об Америго Веспуччи, а не о Магеллане. Но бог с ними, с открытиями… Значит, все-таки в клинике мой аппарат хорошо себя показал.

В Крутоярске шел дождь, и когда Воронцов пробегал в здание аэровокзала, в толпе выходивших пассажиров как будто мелькнул странно знакомый орлиный профиль. Бек-Назаров? Откуда ему взяться! Вот что значит все мысли об одном, даже мерещиться стало.

В воскресенье Дагиров любил поспать подольше. Так уж было заведено. Об этом знали и сотрудники, и друзья. Позвонить шефу в воскресенье раньше двенадцати считалось кощунством. Ольга ходила на цыпочках, дочка с утра убегала к подружке, даже капризная болонка Буся будто понимала и не лаяла.

Поэтому раздавшийся в восемь утра звонок чрезвычайно удивил Ольгу. Она открыла дверь. На пороге стоял смуглый горбоносый мужчина с непокрытой головой, густые черные, с проседью волосы покрывали капельки воды. В руках он держал большую сумку — такую обычно футболисты набивают мячами, когда идут на тренировку.

Ольга вопросительно глянула на него:

— Вы к кому?

— Здравствуйте, — сказал мужчина, входя и ставя на пол сумку. — Моя фамилия Бек-Назаров. Я приехал, вернее, только что прилетел к Борису Васильевичу от профессора Шевчука. Простите, что вторгаюсь к вам в воскресенье, но сегодня же мне надо лететь обратно.

— Борис Васильевич еще спит.

— Ничего, ничего, я подожду. Пока что позвольте мне пройти на кухню. Я тут кое-что привез. Так, безделица, дары природы из собственного сада. Ведь у нас, на Кавказе, лето в разгаре.

…Проснувшись, Дагиров, как все курильщики, долго откашливался, потом принял душ и, вытирая голову, прошел на кухню, крича на ходу:

— Оля! Ставь чай. Завтракать будем.

Жену он застал беседующей с незнакомым смуглолицым мужчиной, который, завидев его, вскочил. Память у Дагирова была цепкая, но этот человек в ней не отпечатался. Он перевел взгляд: на кухонном столе лежал завернутый в пленку барашек, горой громоздились персики, яблоки, груши, поблескивало золото коньячных бутылок.

Бек-Назаров заметил его недоумение.

— Извините, Борис Васильевич, это — от меня. Не обижайтесь, пожалуйста, — таков кавказский обычай. Хотел напомнить вам родные места. Барашек — горный, выкормлен на альпийских лугах, мясо нежное, как пух. А остальное ничего не стоит, все свое. Только в знак внимания.

— Простите, — перебил Дагиров, — кто вы?

— Ах, да, — спохватился гость. — Извините, увидел вас и растерялся. Я врач, Бек-Назаров моя фамилия, приехал к вам от Семена Семеновича Шевчука. — По-русски он говорил слишком правильно, выделяя все окончания.

Дагиров удивился.

— От Шевчука? Интересно. Что же это он не позвонил? Ну, пройдемте ко мне в кабинет. — И обратился к Ольге: — Оля, принеси нам, пожалуйста, чаю покрепче.

В кабинете Дагиров внимательно прочел письмо Шевчука и испытующе посмотрел на Бек-Назарова.

— Очень любезное письмо, но не совсем понятное. Чем могу быть полезен?

— Видите ли, Борис Васильевич, я написал диссертацию по аппаратному лечению, она еще не закончена. Вначале моей работой руководил профессор Шевчук, но он все-таки не специалист по аппаратному остеосинтезу, и вот мы с ним посоветовались… и решили, что без вашей помощи не обойтись. Просим вас быть вторым руководителем.

— Вот как, — сказал Дагиров и отошел к окну… «Ай да Шевчук, ай да умница. Аппарат-то они использовали Воронцова… Ну, это их полное право — хоть мой, хоть Воронцова. Но, видно, что-то не очень гладко, не очень…»

— Так вы сказали, диссертация, в принципе, готова? — спросил Дагиров, отрываясь от окна.

— Только в основном, только в общем, — встрепенулся Бек-Назаров. — Совсем еще сырой материал. Не можем сами разобраться.

— Жаль, жаль… — Дагиров медленно затянулся сигаретой и пустил вверх струю дыма. — Впрочем, как же так? Помнится, я видел три или четыре ваши статьи. В них сомнений не было.

— Ну, статьи статьями…

— Нет уж, извините. В статьях все сказано. И под готовой работой, которая выполнена без моего участия, я подписываться не буду. Очень неудобно отказать Семену Семенычу, но это неэтично.

Бек-Назаров сник.

— В таком случае позвольте вас просить написать рецензию на диссертацию и быть оппонентом на защите.

— Рецензию — это можно, — смилостивился Дагиров. — Это пожалуйста. А насчет оппонента решает ВАК. — Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Передайте привет Семену Семенычу… И вот еще что. Когда будете уходить, будьте любезны прихватить ваши продукты. Я все понимаю, но здесь Сибирь, кавказские обычаи не в почете.

Закрыв за нежданным гостем дверь, Дагиров прошел на кухню, где Ольга возилась у плиты.

— Видишь, — сказала она, счищая с рук тесто, — времена меняются. Даже такой упорный и умный противник, как Шевчук, вынужден тебя признать, мало того — просить…

— Ты у меня умница, — сказал Дагиров, целуя ее в шею. — Ну просто потрясающая умница. Времена действительно меняются.

— По этому поводу, — сказала Ольга, — сходи в магазин. Мне нужна сметана.

Дагиров вздохнул: женщина не может спокойно видеть, как муж в выходной день предается праздному отдыху, обязательно найдет занятие.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПЕРВАЯ ВСЕСОЮЗНАЯ

НЕ ЩЕДРОЕ на тепло сибирское лето в тот год было необычно знойным. Южный ветер наметал у стен домов пылевые курганчики. В горле першило, постоянно хотелось пить. После захода солнца раскаленный асфальт еще долго дышал жаром и даже к утру оставался теплым. Плывшие с севера редкие мелкие облака словно растворялись в высоте и не собирались поить растрескавшуюся землю.

Сотрудники бродили по лабораториям вялые, работать было невозможно. Стоило наклониться к микроскопу, как пот заливал глаза. Операционные дни начинали с шести утра, всюду жужжали вентиляторы. Рядом, в пятнадцати минутах ходьбы, было озеро, и сознание, что там, за тоненькой кромкой леса, дрожат на горячем песке накупавшиеся до синевы мальчишки, усиливало неприятное ощущение от прилипшей к спине рубашки. Многие не выдерживали соблазна и исчезали «в библиотеку».

Дагиров тоже чувствовал себя неважно: покалывало в висках, трудновато дышалось, временами горячая красная пелена накатывалась на глаза, но остановиться, прислушаться к ходу внутренних часов было некогда. Он никогда не баловал тело: не ложился в постель при насморке, не ездил на курорты, не глотал таблетки, когда болела голова. Физическое недомогание всегда можно было отодвинуть на задний план, заставить себя забыть о нем, и оно подчинялось — сначала позуживало по ночам, а потом исчезало.

Но вот уже больше недели он чувствовал себя просто паршиво, и, несмотря на усилие воли, это состояние не проходило. Неужели возраст? Давление было нормальным, пульс бился без напряжения, а все равно по утрам трудно было поднять веки и в висках далеко-далеко, как по серебряной наковальне, стучали звонкие молоточки. Мысли ползли вялые, оборванные, вновь и вновь цепляясь за один и тот же колышек. Может быть, от жары?

Зашторили окна, два вентилятора гоняли из угла в угол теплый, как кисель, воздух, но обычное ощущение бодрой ясности не приходило. Он стал раньше ложиться — в двенадцать, в час, но привычка брала свое, до трех ворочался без сна, покрытый липким потом, затем засыпал, но не каменно, без сновидений, как раньше, а чутко, поверхностно, с кошмарами, от которых колотилось сердце и хотелось поскорей проснуться.

А тут, как назло, навалились дела.

Заканчивалось строительство института, и именно в это время на комбинате железобетонных изделий лопнул паропровод. Не хватало раствора, кирпича, оконных рам. Конечно же, без вмешательства директора института, знаменитости, депутата кирпич и рамы появиться не могли. Эти мелочи, отнимавшие уйму драгоценного времени, стали раздражать. Зачем тогда заместитель по строительству, по административно-хозяйственной части?

Из министерства — наконец-то и все же не ко времени — пришло долгожданное разрешение на проведение в Крутоярске первой Всесоюзной конференции по аппаратному лечению. Это разрешение, которого он добивался давно, все откладывали, и вдруг оказалось, что конференцию надо проводить в октябре. Осталось два месяца. Ничтожно мало, если учесть, что главное — показать себя радушным хозяином. Вспомнилось, как на конференции в Томске, где все как будто было прекрасно подготовлено: большой прохладный зал, интересные доклады, билеты в театр, машины, доставлявшие по желанию в любой конец города, участников кормили почему-то одной паровой стерлядью. Вкусно и нестандартно, но четыре дня утром, днем и вечером паровая стерлядь? — увольте! И вот такая накладка смазала впечатление от толковой конференции.