У Червленого яра - Татьяна Владимировна Луковская

Ой, что ж будет-то теперь?!

Глава XXII. Отмель

Савала здесь разливалась широко, разойтись двум корабликам не представляло труда, вот только мель была препятствием. В таких случаях, ежели не получалось протащить с наскока, то следовало либо лезть толкать в студеную воду, либо причалить и волочь берегом. Волочить никому не хотелось, поэтому корабли шли осторожно, наощупь, промеряя впереди глубину… и неумолимо сближаясь.

Ладьи встали ровно по обе стороны от песчаной косы брода.

— Эй, косопузые, вы чего здесь позабыли?! — полетело с вороножской ладьи Ингваревых воинов. — Али заплутали?

Миронег без труда узнал горлопана — Петрила, кому же еще быть. Ингварев кметь успел нацепить броню и теперь красовался на носу, прикрываясь от стрел обгорелым коньком.

— Мы то у себя, а вот вы видать с Вороножем Савалу попутали, — не менее задиристо прозвучало с переяславского корабля.

— Червленый яр — нашего князя удел! — прокричал уже слышанное Миронегом заклинание Петрила.

— Да с чего бы это, коли мы всегда тут кормились? — подбоченясь, у носа переяславской ладьи встал небольшого росточка воин в расшитой мятле[1].

— А с того, что ваш князек и так жирный кусок отхватил — и Рязань его, и Переяславль, и в Пронске его братец меньшой уселся. Уж и довольно. А Червленый яр наш!

— Так и сидите смиренно да волю старейшего выполняйте, — высокомерно проговорил переяславский кметь, оправляя сползшую с плеча мятлю, — коли хоть что-то хотите себе иметь, пока светлый Глеб Володимерич вам дозволяет. А то погонит наш князь вашего вон, так и все себе заберем.

— А зубы не обломаете? — съехидничал Петрила.

— О своих зубах беспокойся.

Миронег невольно усмехнулся, вспомнив щербатый рот Петрилки. Услада сидела ни жива ни мертва, вцепившись мужу в рукав. А у кораблей нарастала ярость:

— Проваливайте, мы вас дальше не пустим! — рявкнул Петрила.

— Сами проваливайте! — прилетело в ответ.

«Сечи быть», — приговорил Миронег.

Ладьи сдвинулись вперед, зарываясь носами в песок отмели. Зазвенела броня, воины начали перепрыгивать через борт прямо в студеную воду, которая в этом месте доходила им до пояса. Обе дружины исполчились, но не решались напасть первыми. Переяславских было заметно больше, да и броня на них была справнее, тут уж сразу видно — кто из захудалых, а кто как сыр в масле при своем князе катается.

Среди вороножских Миронег приметил и дядьку Миляту. Вот уж радость — в таких-то почтенных годах в ледяной воде стоять.

— Биться! — прорычал Петрила и первым ломанулся на переяславских, разумно рассудив, что при малом числе одолеть можно только безудержной наглостью.

В хмурое небо полетели дикие крики и лязг железа. Петрила с наскока сшиб двоих, но дальше уперся в богатырского роста детину и между ними пошла смертельная схватка — с обманными выпадами, прямыми натисками и расчетливым отступлением. Рядом тоже звенело. Малой предводитель, скинув мятлю, бился не хуже здоровяков, брав не силой, а умением и скоростью. Он подныривал промеж вороножских отроков, появляясь как из ниоткуда. Река быстро окрашивалась в алый цвет.

Услада от страха закрыла лицо руками, отвернувшись. Зрелище уж точно не для бабьих глаз. Миронег следил только за Милятой, жалея своего. Тот отбивался от более молодого воина вяловато, и было ясно, что ежели кто не подоспеет на подмогу, долго старику не продержаться. Петрила между тем сумел снести голову детине, огласил воздух радостным криком и ринулся искать малого вожака переяславских. Они сошлись у самого борта вороножского корабля. Петрила напирал, чтобы прижать малого к доскам ладьи, тогда переяславский потеряет свое главное преимущество — скорость. Малой это понимал и упорно вырывался, ускользая и нанося удары в бок. Петрила успевал отбиться. Бой продолжался.

Вместе с тем переяславские одолевали. Один за другим вороножцы падали в мутную воду. Милята держался, но вот его нога неловко поскользнулась, дед упал на колено. Переяславский вой поднял меч.

— Эй!!! — во все горло заорал Миронег, привлекая внимание к себе.

Хаотично движущаяся масса резко замерла, все разом обернулись на крик.

— Петрилка, помочь? — вылетел из камышей Миронег, обнажая меч.

— Да уж не мешало бы, — рявкнул старый соперник.

— К тому, — указал малый воин на Миронега, и уже собиравшийся прикончить дядьку Миляту воин и еще один жилистый отрок рванули к бортнику.

По началу Миронегу было туго, отвык он от меча, может, стоило все же взять привычный топор? Но постепенно рука свыклась с тяжестью, а тело вспомнило заученные с детства движения, и дело пошло лучше. Миронег сумел избавиться от обидчика дядьки Миляты, с жилистым пришлось повозиться, больно умелый вой попался.

Сообразив, что вступивший в схватку богатырь опасен более остальных, малый вожак перекинул к нему еще пару отроков. С жилистым следовало спешно кончать. Миронег рукой выбил в сторону противника россыпь брызг, временно ослепляя врага, и после этого нанес смертельный удар. Вот теперь и с подкреплением разбираться можно, а погибнуть нельзя — там, в камышах, осталась жена. Надо было успеть хотя бы крикнуть ей, чтоб шла к Большой верви, Лещиха бы укрыла, уж что-нибудь да придумала бы еще крепким старческим умом. Но не крикнул, не подумал, полез в чужую драку…

Поддавшись порыву, Миронег поступил опрометчиво, это не его схватка. Ему дела нет, кто из этих будет трясти как яблоньки местные верви. Но как вышло, так уж вышло. Теперь отступать не моги. И Миронег, заражаясь чужой яростью, пошел в наступление, круша всех, кто пытался встать у него на пути.

Теперь редеть стали переяславские, все чаще предпочитая отступать в тень своего корабля.

— Отходим! — понял безнадежность положения малой вожак.

Сеча сразу остановилась. Вороножские не стали преследовать противника, давая уйти. Переяславские вои навалились на нос ладьи, выталкивая ее из песка. Более молодые и легкие влезли на борт, выбрасывая для остальных веревочные сходни. Подхватив убитых и раненых, Глебовы дружинники отчалили восвояси.

— Еще увидимся, — зловеще прокричал малой вожак именно Миронегу.

— Мало наваляли? Так возвращайтесь, — проорал им Петрила. — Ну, теперь и помирать спокойно можно, — улыбнулся он щербатым ртом, — а то стыдно было бы пред Богом предстать, зная, что тебе какой-то