Царь Саул - Валентин Пронин

Первосвященник вперился в него взглядом холодным и жаждущим, как хищная птица при виде добычи. Большой, нависший над губами нос напоминал острый клюв стервятника. Старческие руки тряслись.

— Надеюсь, ты сдержишь слово? — обеспокоенно спросил амаликец, обращаясь к Саулу. — Смерть для меня миновала?

— Твой меч лишал эшраельских жён их детей. Теперь пусть твоя мать лишится сына, — ответил ему Шомуэл. Он шагнул к поившему рядом воину и вынул меч из его ножен.

— Моя мать мертва, по твоему велению, старик, — тихо проговорил Агаг.

— Молчи, амаликская собака, — зашипел Шомуэл.

— Я не просил пощады в бою, — сказал Агаг, повернувшись к Саулу. — Ты сам оставил мне жизнь, а теперь отбираешь её. Недостойно нарушать царское слово.

— Умолкни, нечестивец, — дребезжащим голосом вскричал Шомуэл и сзади пронзил пленнику поясницу.

— Саул, где же твоё слово? — завопил Агаг, он попытался бежать от рассвирепевшего первосвященника. — Не будет у тебя царской чести, раз здесь распоряжаются злобные старики!

Шомуэл стал бить Агага мечом по голове и по шее. Но из-за слабости рук долго не мог его убить. Наконец, перестав истошно выть, амаликский царь упал изрубленный.

Саул стоял, прикусив нижнюю губу и уперев глаза в землю. Абенир морщился с досады. А сыновья Саула и другие полководцы смотрели в сторону.

— Совершилась месть господа перед алтарём его, — велеречиво пропел один из левитов, пришедших с первосвященником.

Шомуэл покосился на Саула. Бросил меч на камни, взял свой посох и, пошатываясь, пошёл к повозке. Торопливо влез в неё, толкнул возницу. Левиты и слуги побежали рысью. Пихаясь локтями, тоже забрались в повозки. Не оглядываясь, поехали в Рамафаим.

Саул устроил пир после жертвоприношений. Он раздал подарки воинам. Распределил часть овец и волов между пострадавшими в войне людьми ибрим. Затем попрощался с начальниками элефом и, осыпаемый цветами, под радостные клики селян отправился во главе трёх тысяч воинов к себе, в Гибу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПАСТУХ ИЗ БЕТ ЛЕХЕМА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Неподалёку от городка Бет-Лехема, на холмах, покрытых свежей травой с множеством красных маков, какие бывают в весенний месяц «адар», паслись белые и пёстрые овцы. Поджарая собака с острыми ушами лежала в стороне, высунув язык. Солнце припекало, но воздух был ещё лёгок и прозрачен после прохладной ночи.

Худой коричневый человек в оборванной по подолу рубахе, с облезлой козьей шкурой на плечах посматривал зорко, опираясь на пастушеский посох с закруглённым концом. Высоко в небе серебристо звенели жаворонки. Бегали трясогузки, ловя в траве кузнечиков.

Гляди, Шигон, как метко летит мой камень, — похвалился подросток среднего роста, размахивая ремённой пращей и швыряя камни в большой кусок известняка, служивший ему мишенью.

— Метко-то метко, — засмеялся Шигон, топорща седую курчавую бороду и обнажая во рту беззубые десны. — Да крутишь уж слишком долго. Нужно примериться и резко метнуть. Вложить в бросок всю силу. Тогда получится не просто метко, а неожиданно для врага.

— Ну-ка, покажи скорей… — Светловолосый с рыжиной, складный и мускулистый подросток бегом приблизился к Шигону, протягивая ему пращу.

— Нет, я пользуюсь своей, — сказал Шигон нетерпеливому отроку, явно жаждущему стать отличным метателем. И хотя на юнце надета пыла простая туника без рукавов, подпоясанная тонким ремешком, серебряное кольцо в правом ухе и браслет из бисера на левом запястье доказывали, что это дитя господина. А седобородый Шигон с голыми дёснами (зубы-то, конечно, выбиты) был либо наёмный пастух, либо раб, перекупленный давным-давно у какого-нибудь хананея-работорговца. Тем более имя его опытному человеку говорило: это аморрей, сын «ночующих в шатрах». Однако, во всей видимости, Шигон давно уже не ночевал в шатре. На заходе солнца он пригонял отару к Бет-Лехему. Закрывал овец и плетёном загоне, который по очереди охраняли ночью стара им сыновья хозяина. А ночевал Шигон на соломенной подстилке и хлеву, сложенном из крупных камней, как и весь дом состоятельного юдея Ешше.

— Смотри внимательно, Добид. — Старый пастух положил увесистый камень в пращу. Прищурившись, словно углубив у глаз сетку морщин, измерил взглядом расстояние до мишени. Слегка покачал выпрямленной рукой и вдруг, внезапно крутанув от плеча, послал камень в молниеносном броске… Щёлк! — и камень отскочил от известняка, на котором осталась рубленая отметина.

— Ух, здорово! Где ты такому научился? Камень летит, как стрела из лука, даже быстрее… — Добид восхищённо смотрел на коричневую жилистую руку пастуха.

— Да также вот перенял у бывалых людей, — добродушно ухмыльнулся Шигон. — Пригодилось потом в разных стычках Целыми днями упражнялся, пока не добился своего. Ведь и камень для броска надо подобрать, чтобы достаточно тяжёл был, но не слишком. И лучше не круглый, а заострённый с краю. Всё надо учесть, если предстоит не простое дело.

— Таким броском можно и льву выбить глаз, когда он подойдёт к стаду…

— В льва камнями лучше не бросать. Почувствовав боль, леи рассвирепеет и тогда наверняка бросится. Льва нужно отгонять шумом. Кричи, размахивай руками, вопи, как безумный… Стучи в бубен… Лев начнёт морщить нос, хлестать себя хвостом от досады. Рыкнет раз-другой и, даже голодный, скорее всего уйдёт. Не потому, что испугался, а потому, что ему противно… Лев не выносит человечьего голоса и шума. — Шигон покачал головой и долгим взглядом заскользил по голубоватым волнам дальних холмов, вспоминая о каком-то давнем приключении, происшедшем в его жизни.

— Ну, зато волков, шакалов разогнать легко, — заявил Добид и бросил камень тем способом, который показал старый пастух.

— Волков можно, — подтвердил Шигон, садясь на землю и подстелив бурый плащ. — В наших краях волки собираются но три-четыре, не больше… Про шакалов я и не говорю, шакал труслив. Даже если их целая стая, они вряд ли нападут на отару. А вот отразить или убить рассвирепевшего льва трудно. Надо иметь большой щит из бронзы или из толстого дерева, длинное копьё с крепким древком и остриём шириной в ладонь мужчины. Нужны особая сноровка и сила рук…

— А я смог бы убить льва? — бросив упражняться с пращой, неожиданно спросил Добид.

— Тебе рано ещё, молод ты со львом сражаться, — ласково глядя на миловидного отрока, сказал аморрей.

Оба умолкли и некоторое время думали каждый о своём. Рыжевато-белокурый, сероглазый и стройный Добид с совершенными по соразмерности ногами и руками окидывал рассеянным взглядом траву, испещрённую маками, словно закапанную свежей кровью. Он думал о том, что не такой уж он неопытный и молодой среди старших братьев (а было у почтенного юдея Ешше шестеро сыновей). Хотя во время вечернего водопоя, когда братья ссорились и даже дрались с другими пастухами за место у колодца, он не вмешивался. Однако малышом Добида никто не считал.

Ещё два года назад он вместе со старым Шигоном крадучись пробирался иногда к ручью, куда приходили купаться и стирать мои платья девицы из юдейских селений. При сидении в кустах и разглядывании нагих девиц Шигон объяснял Добиду: у каких тело красивое, у каких не очень. Беззубый аморрей любил рассуждать по этому поводу. Несмотря на внешнюю простоватость, Шигон говорил пространно и умно.

«Вообще-то, — говорил он, — красота — это такая прирождённая польза и особенное удобство в человеческом естестве. Брови, например, в меру густые и приятно дугообразные, нужны, чтобы предохранять глаза от пота. Значит, эти брови красивы. А сами глаза должны быть достаточно большими, чтобы лучше смотреть. Маленькие глазки кажутся подслеповатыми. К тому же выражение глаз, яркость и блеск свидетельствуют о хорошем состоянии человека (чаще это бывает в молодости). Так же как белизна и крепость зубов, гладкость и упругость кожи. Волосы считаются красивыми, когда они густы и хороши для сохранности головы от холода либо дождя. Впрочем, от солнца тоже. А у женщин волосы служат как ом природной накидкой, под которой можно упрятать грудного ребёнка. Плохо, если нос слишком велик. Однако некрасиво, когда ни чрезвычайно мал, приплюснут или вздёрнут. Столь целесообразна и складность фигуры, соответствующая каждому полу. Ибо плоскогрудая, широкоплечая, узкобёдрая, с мускулистой спиной и короткой шеей жена — груба и непривлекательна. И, несомненно, тонкошеий, узкоплечий, с широким тазом мужчина отвратителен на любой взгляд. Тело красивой женщины — это крутобёдрый сосуд для плодоношения и деторождения. Тело мужчины — могучи оснащение воина и самца, как у быка, жеребца и даже осла. Но, откровенно признаться, красота — выдумка развращённых, изнеженных и похотливых египтян, то есть детей Мицраима. Потому прочие народы и считают их задаваками, вечно копающимися в непонятных понятиях, погрязшими в нечестивости и зауми».