Слепой против бен Ладена - Андрей Воронин

– Не думал, что это может послужить для тебя препятствием, – кротко заметил одноглазый.

– Клянусь Аллахом, нет! Конечно, я проник во двор и осмотрел то, что осталось от дома. Поверь, сказать что-то определенное очень трудно. Разрушения самые обыкновенные, они вполне могли произойти от взрыва газа. Не понимаю, как Фарух мог такое допустить. Клянусь, я обшарил все, но не нашел даже стреляной гильзы.

– Это говорит лишь о том, что австрийская полиция умеет работать на месте происшествия, – вставил одноглазый.

– Да, клянусь Аллахом, наконец-то научились! – горячо воскликнул Гамид. – Но нам от этого, как ты понимаешь, не легче, поскольку делиться с нами результатами своей работы они вряд ли станут.

– Это так. А что говорят наши люди в городе? Ну же, Гамид! Неужто Аллах даровал тебе язык только затем, чтобы тебя за него тянули?!

Гамид пожал мощными плечами.

– В этом городишке никогда не было много наших, – с отвращением сообщил он. – А те, что есть, ничего не знают. Был взрыв. Поздно вечером, почти ночью. Был большой пожар. Пожарным было трудно подъехать... Потом пламя потушили – вернее, как я понимаю, оно само погасло, но пожарники приписали это себе. Наши люди видели издалека, как полиция загружала в фургон какие-то пластиковые мешки, похожие на те, в которых перевозят трупы, но сколько их было и что находилось внутри, никто не знает. С тех пор ни Халида, ни Фаруха, ни кого-либо из охраны никто не видел. На связь они не выходили. Зная аль-Фаттаха, я могу предположить, что он столкнулся с какой-то серьезной проблемой и увез Халида, инсценировав свою гибель. По крайней мере, это выглядит более правдоподобно, чем какой-то дурацкий взрыв бытового газа.

– Это выглядит более утешительно, – поправил его одноглазый. – Что же до правдоподобия...

В дверь кабинета постучали, и сразу же, не дожидаясь ответа, в нее бочком вдвинулся дворецкий Саймон, нагруженный серебряным подносом с чаем и всем прочим, что, по мнению британцев, должно сопутствовать чаепитию. Собеседники, хоть и говорили по-арабски, предпочли замолчать, дав старику возможность сервировать стол. Дворецкий подвергся многократной перекрестной проверке на предмет сотрудничества со спецслужбами. Проверка не выявила ничего подозрительного, но вероятность того, что Саймон владеет арабским и старательно стенографирует все подслушанные в доме разговоры, все равно нельзя было сбрасывать со счетов.

– Что же до правдоподобия, – продолжал одноглазый, когда англичанин, слегка согнувшись в величественном полупоклоне, убрался наконец из кабинета, – то это станет ясно только после того, как Халид даст о себе знать. Или не даст.

– Это может тянуться довольно долго, – заметил Гамид, наливая себе чаю. Он заглянул в сливочник, брезгливо сморщился, понюхал печенье и пренебрежительно бросил его на поднос. – Кто знает, что могло с ними случиться? Быть может, они в плену.

– Быть может, – сказал ему одноглазый, жестом отказавшись от молчаливо предложенной порции чая, – может все. Для того я и отправил тебя в Австрию, Гамид, чтобы не гадать на кофейной гуще.

– Все верно, – смиренно склонив голову, согласился тот. – Но, аллах свидетель, я сделал все, что мог!

– Я верю, Гамид. Знаешь, у меня такое ощущение, что кто-то очень серьезный сидит у нас на хвосте. Не у "Аль-Каиды", а именно у нас с тобой. Ты веришь в случайные совпадения? Я – нет. За день до этого злополучного взрыва Фарух сообщил, что едет в Вену, потому что там возникла какая-то проблема с человеком, передававшим наши послания на Кавказ и в некоторые другие места. Похоже, того человека кто-то вычислил и взял в крутой оборот. Разумеется, Фарух его убрал. Он даже утверждал, что убрал неверного, который приходил к нашему австрийскому другу. Но уже вечером следующего дня дом моего племянника в Зальцбурге взлетел на воздух, и с тех пор мы ничего не слышали ни о нем, ни о Фарухе. Ты чувствуешь, Гамид, какая получается цепочка?

– Довольно короткая, – озабоченно ответил гость.

– Верно! И кто-то идет по ней, перебирая звено за звеном, прямо ко мне.

– Может быть, стоит уехать из Англии?

– Куда? И где гарантия, что они не добиваются именно этого? Я подозреваю, Гамид, что мы имеем дело не с государством – неважно, каким именно, – а с человеком или несколькими людьми, которые за что-то очень сильно меня не любят. В противном случае дом уже был бы окружен спецназом, а воздух потемнел бы от ракет, готовых упасть на наши головы. Но этого, как видишь, не происходит, а значит, враг не так уж силен. Хотя в ловкости ему не откажешь, и удача пока на его стороне. Но я не стану помогать ему, покидая надежное укрытие и бросаясь в поисках спасения как раз туда, где меня поджидают американцы со своими танками и вертолетами!

Гамид пригубил чай и аккуратно вернул чашку на блюдце.

– Мы не знаем, существует ли на самом деле тот враг, о котором ты говоришь, – осторожно вставил он.

– Враги были, есть и будут, – ответил одноглазый. – Если мой племянник просто сменил место жительства, забыв поставить меня в известность, я буду очень рад. Тогда нам с тобой опасаться нечего. Но пока от Халида нет вестей, мы должны, да простит меня Аллах, считать его и Фаруха погибшими и в любую минуту ожидать нападения. А пока, Гамид, присмотрись как следует к нашему – к моему – ближайшему окружению. Например, этот новый тренер, Закир Рашид. Он турок, ты знаешь?

– Да, это мне известно.

– А известно ли тебе, что его жена и дети погибли во время взрыва, устроенного одним из наших смертников?

– Этого я не знал.

– А между тем он этого не скрывает. Возможно, по неведению, а может быть, это такой способ маскировки – притворяться идиотом, который ничего не замечает и не способен верно истолковать даже то, что лежит у него перед носом.

– О Аллах!

– Воздержись от бессмысленных возгласов, Гамид. Проследи за ним. Если надо, подружись с ним, войди в доверие, узнай, чего он хочет. И докладывай мне о каждом новом человеке, появившемся на горизонте.

– Я так и сделаю.

– Не сомневаюсь. И вот еще что: пожалуй, я вернусь в Лондон. Здесь слишком пусто. Я чувствую себя заметным, как черный верблюд посреди великой пустыни. Подготовь все к отъезду, отоспишься в городе.

– Я все сделаю, – повторил Гамид и, оставив на столе недопитую чашку чая, с поклоном покинул кабинет.

Одноглазый проводил его взглядом, а потом налил чаю в чистую чашку и сделал несколько медленных глотков, даже не подозревая, что в этот самый миг в другом полушарии планеты генерал ФСБ Андреичев так же медленно и с огромным удовольствием пьет из квадратного стакана русскую водку за упокой его далеко не безгрешной души.

Глава 14

Тренировка была в разгаре, когда к Закиру Рашиду подошел охранник в спортивном костюме и белых кроссовках.

– Ну, в чем дело? – недовольно спросил тренер, с трудом оторвавшись от созерцания довольно неуклюжей игры своих новых питомцев. Энтузиазма у ребят было хоть отбавляй, но даже самые способные из них до сих пор играли в уличный вариант баскетбола, и убедить их, что это никуда не годится, было очень и очень трудно. – Ты не видишь, что я работаю?

– Там, снаружи, какой-то тип, – сообщил охранник. – Хочет видеть вас.

– Меня? – удивился Рашид, у которого в Лондоне не было знакомых, по крайней мере таких, которые стали бы стоять за дверью и препираться с охранником. Все, кого он знал в этом городе, так или иначе были связаны с клубом и имели сюда беспрепятственный доступ.

– Не совсем так, – ответил охранник. – Он хочет просто войти, осмотреть здание, поприсутствовать на тренировке и поговорить с кем-нибудь, кто сможет ответить на его вопросы.

– А мешок золота и десяток танцовщиц в придачу ему не нужны? – угрюмо осведомился Рашид. – Кто он такой? Полицейский?

Им же самим сделанное упоминание о полиции ни с того ни с сего, по какой-то странной ассоциации, вызвало из памяти образ искусственного глаза – того самого, что не давал Рашиду покоя во время недавнего разговора с хозяином клуба. Такая чувствительность по отношению к чужому увечью казалась турку странной. Ему приходилось видеть самые разнообразные травмы, вплоть до открытых переломов; с учетом того, что он провел юность в бедном мусульманском квартале, можно было смело утверждать, что не существует таких насильственных повреждений человеческого организма, будь то порезы, огнестрельные ранения, размозжения или разрывы тканей, с которыми Закир Рашид не столкнулся бы на протяжении своей долгой и бурной жизни. Даже рыдая над трупами жены и дочерей посреди усеянной дымящимися обломками, залитой кровью улицы, он не потерял сознания при виде изуродованных тел тех, кого так любил.

Но искусственный глаз хозяина не давал Рашиду покоя. Было в нем что-то неуловимо отталкивающее, постыдное, едва ли не преступное. Закир Рашид не мог объяснить, откуда у него взялись подобные мысли, но они возникали с такой настойчивостью, что тренер начал всерьез опасаться: уж не сходит ли он с ума?