Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Третья. - Алексей Хренов

Когда дверь наконец распахнулась, на пороге появился красномордый, довольный жизнью бюргер. Ремень болтался у него на шее, лицо выражало абсолютное блаженство, а в глазах читалась ленивая расслабленность человека, который только что сбросил не только физический, но и моральный груз.

И тут Лёху накрыла красная пелена.

Всё – холод, дождь, голод, изматывающая дорога, зловонные пары, витавшие в воздухе, — всё это вспыхнуло в нём яростью.

Он рванул немца на себя, впечатал его башкой в дверной косяк и приставив к горлу остро отточенную косу, прохрипел, выталкивая слова из пересохшего горла:

— Во ист дайне аусвайс, ферфлюхте швайн?!

Фраза вырвалась сама собой, будто её всю жизнь ждали в этом месте. Наверное, никто, включая самого Лёху, не смог бы объяснить, какого хрена он цитирует «Бравого солдата Швейка». Стоит признать, что Лёха когда-то целый год учил немецкий в техническом вузе, но все его познания ограничивались шедевром "Цвай грёссер бир унд айн кляйне бир".

Тем не менее, оказалось, немец был хорошо знаком с этим литературным шедевром и совершенно восхитился актёрской работой.

— О майн Гот… — простонал он от волнения, глаза его закатились, и фашистский авиатор с тихим шлепком сполз вниз по двери, прямо на наточенное остриё косы.

Лёха моргнул.

— Ну ты, фашистская какашка, подохнуть решил мне назло?!

Он недоверчиво толкнул немца носком ботинка. Тот издал странный булькающий звук, но не пошевелился.

— Вот это я, конечно, выдал… — пробормотал Лёха, наклоняясь к поверженному в сортиной схватке "воину Рейха".

Глава 15. Гут, Вольдемар, гут!

Начало июня 1937 года. Отхожие места аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

Отбросив косу, Лёха деловито схватил бюргера за ноги и, пока никто не заметил, споро оттащил его за будочки в густые испанские кусты. Немец, словно мешок с картошкой, плюхнулся в траву, не издав ни стона, ни звука.

Лёха секунду постоял, тяжело дыша, потом вытер пот с лица и задумчиво пробормотал себе под нос:

— Подох что ли, фашистский засранец! Ну вот, вредитель, всю малину мне испортил! Как теперь доставку своей тушки в Мадрид организовывать. Эх! Вот не вовремя я про акулу вспомнил... Как будто сам дерьма наелся…

Быстро и без лишних сантиментов обшмонав немца, он стащил с него слегка помятую форму. Грубая серая ткань отдавала потом и табаком, но выбора попривередничать у Лёхи не было. Нацепить её поверх своего потёртого лётного комбинезона оказалось делом нехитрым — и уже через пару минут он вертелся на месте, оценивая результат.

— Прэлэсно! Сойдёт за чистокровного немецкого бюргера… — пробормотал он, приглаживая форму ладонями, — главное рот не открывать, улыбаемся и машем!

Немец оказался покрупнее, но, странное дело, поверх его комбинезона форма сидела почти идеально, словно была пошита на заказ. В темпе вальса Лёха застегнул пуговицы, подтянул ремень и с сожалением решил, что с испанским плащом с капюшоном пора прощаться.

— Прощай, мой старый друг, ты сделал всё, что мог. — Он бросил его в кусты, мысленно пожелав удачи следующему хозяину.

Оставалась одна проблема — без сознания валявшийся в кустах немец. Длинный порез от косы шёл от горла до самого уха и потихоньку сочился кровью. Может жить он будет, но вряд ли хорошо и долго. Главное, что бы скоро не очухался.

Лёха задумчиво поднял свою литовку. В голове мелькнула мысль:

— Может, его того? Закончить дело? — Он даже уже занёс косу, но в середине замаха рука ослабла, и он опустил оружие.

— Одно дело — сбить в воздухе или бомбы там им на голову вывалить, — сказал он себе под нос, размышляя над этической стороной проблемы. — Даже пристрелить в бою это норм. А так… отрезать башку как барану... Блевать потом будешь сутками... Да ну его к чёрту.

С досадой плюнув, Лёха выдал немцу смачного пинка в толстую задницу. Бюргер даже не пискнул.

— Ну и валяйся тут, блин, «мессершмитт» недоделанный… — пробурчал Лёха, стряхивая с ладоней пыль.

Нахлобучив слегка помятую пилотку немецкого фасона, он ещё раз проверил форму в отражении мутной лужи. Выглядел почти как свой, разве что глаза уж больно не арийские.

— Такими темпами я до Мадрида и до морковкиного заговенья не доберусь. Главное — молчать и кивать, — решил он и, расправив плечи, уверенно двинулся к аэродрому, полон решимости угнать попутное транспортное средство.

Начало июня 1937 года. Летное поле аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

— Всегда говорил, наш девиз — Слабоумие и Отвага, — сказал он себе под нос, прикрыв глаза рукой, как козырьком, разглядывая поле аэродрома.

Обозрев раскинувшееся перед ним лётное поле, залитое утренним солнцем, он задумался. Уверенности оно с первого взгляда не внушало. Вдалеке, на противоположном краю лётного поля, ровным строем стояли четыре массивных трёхмоторных "Юнкерса", в серо-пёстрой окраске. Вокруг выстроившихся самолётов суетилось прилично народа, подвешивая бомбы и что то проверяя.

Рядом с ними, чуть ближе к нему, словно стайка хищников, выстроились "мессершмитты" — узкие, юркие, стремительные. Вокруг истребителей тоже сновали механики. Был виден открытый капот и торчащий оттуда зад техника одного самолёта, на другом самолете возились с пулемётными лентами, куда то катили тележку с боеприпасами.

Но Лёха не собирался соваться туда, где кипела работа. Он окинул взглядом аэродром ещё раз — и заметил стоящий в стороне, одинокий маленький самолётик с верхним крылом и смешными длинными ногами.

Рядом с ним, открыв капоты, копался такой же одинокий механик, неторопливо осматривая мотор.

«Шторьх» — немецкий связной самолётик, вяло выдала определение его память, докопавшись до нужных файлов в голове. Маленький, лёгкий, медленный, но зато можно взлететь с садовой дорожки.

Лёха ни секунды не колебался. Его ноги сами направились в сторону будущего трофея.

Проходя метрах в ста от курилки у столовой, он заметил несколько немцев, стоявших с сигаретами в зубах. Они лениво посмотрели на него.

Не долго думая и не меняя шага, Лёха, с невозмутимым