Сокровище чаши - Глеб Александров

Голос этот застал меня с уже занесённой вверх ногой. Опуская ногу, я внутренне сгруппировался, и, когда нога, не нащупав скальной поверхности, стала проваливаться в пустоту, я не перенёс на неё весь вес тела, а, упав на колени, всё-таки успел ухватиться за камни. В тот вечер я чуть не погиб, ведь скатись я - и утром моё тело, переломанное и остывшее, осталось бы только похоронить. Высота в том месте была не менее двухсот метров. Оправившись от волнения, я возликовал: голос действительно был, это не было галлюцинацией, и он спас меня в последний момент, как обычно и поступают мудрецы буддисты! Более того, он обратился ко мне по имени, которое дал мне Буддист, значит приглашение – это не моя фантазия, а реальность! Волна счастья прокатилась по мне как цунами. Все волнения, переживания, вся тяжесть последних дней улетучились как дым на ветру. От сомнений, что так душили меня все эти дни, не осталось и следа, и на душе стало так легко и счастливо, как не было никогда в жизни!

Идя в гостиницу, я вспомнил, что Юрий Рерих описывал в дневниках, как его спасли в пустыне Гоби. Дело было так. Сделав вечером остановку, караван расположился в покинутом лагере Дже-Ламы. Юрий избрал себе для ночлега деревянную палатку с маленьким окошком. Углубившись в чтение при свете масляной лампы, он не заметил, как наступила ночь. Тут женский голос сказал ему: «Пригнись!». Оглянувшись и не увидев никого вокруг, он подумал, что ему почудилось. Через несколько секунд голос повторил приказ, но Юрий опять не обратил на него внимания. В третий раз голос был подобен грому и, сопровождаясь электрическим разрядом, бросил Юрия на пол. В этот миг раздался выстрел, и, разбив окно, пуля пролетела там, где только что находилась его голова. Тибетские мудрецы спасают только в самый последний момент – это я точно помнил. У меня не осталось и тени сомнений, что я приглашён не зря.

Придя в гостиницу, я лёг спать с лёгким сердцем. Утром проснулся часов в пять утра, меня выворачивало наизнанку, сильно тошнило. Солнечное сплетение ломило и крутило. Помучившись позывами рвоты, я лёг спать.

Проснувшись поутру, в первую очередь, восстановил в сознании все подробности вчерашнего вечера. Звёзды, спуск, Голос, победа над сомнениями, что так глодали мне душу, воспоминание об опыте Юрия Рериха… Тогда в дневниках он ещё написал, что с того момента началось его знакомство, а позднее и сотрудничество с Махатмами Химавата… Помнится, после он утверждал, что даже побывал в Шамбале, которая находится в Танг-ла… Интересно, где это? Наверно, в районе Кайлаша или южнее… А меня пригласят … в Шамбалу? Ну не сейчас, понятно, а когда-нибудь?

Вообще, моё теперешнее состояние очень напомнило мне озарение на Селигере, когда покой снизошёл на душу и я почувствовал силу. Так и теперь – спокойствие и уверенность. Понял я, что, даже если никогда не увижу Махатм и не услышу этого чудесного голоса, я всё-таки не буду сомневаться в Их существовании и в участии Их в моей жизни. Они есть, и Они обо мне знают. А дальше всё зависит от меня.

Так, сидя в номере, я обрёл совершенный душевный покой, и ни тени сомнений не появлялось более во мне. Я понял, что нужен был здесь и что приехал не зря. Что будет дальше? Я не сомневался, что что-то да будет.

Примерно перед обедом в мою душу вдруг ворвался вихрь торжественности и почитания Махатмы. Я понял вдруг, сколь Он высок в своей святости и всепланетности, другого слова и подобрать трудно. В этот момент ярчайшего осознания Его значения и значимости я боковым зрением увидел, что в комнате есть, кроме меня, кто-то ещё. Я быстро завращал головой, пытаясь увидеть, кто именно стоит у меня за спиной, но изображение как бы растворялось. Я видел и не видел одновременно. Вместе с тем, создавалось впечатление, что я вижу невысокого тибетца, коренастого и улыбчивого, в тёмно-красном, типичном для монахов, одеянии. Я понял, что он стоит рядом и именно его посещение вызвало во мне такую бурю чувств. Было открытием знать, что эти чувства принадлежали ему, а не мне. Это он так чувствовал, а в меня эти чувства перетекли, как, бывает, перетекает вода из одного сосуда в другой, если ей никто не мешает. Видимо, он поделился со мною своими чувствами и смотрел, приму ли я такое же отношение, не стану ли ему сопротивляться.

Это некое испытание на созвучие миру Махатм. Если сердце моё созвучит в унисон – значит, оно тут же примет все их чувства как свои собственные. А если нет, если я притворялся, или был неискренен, или в сердце затаил нехорошее, то чувства эти, конечно же, не пролились бы в меня как водопад. Это мне стало ясно тут же.

Улыбнувшись, я приложил руку к груди, немного поклонился как бы вбок и так в поклоне и застыл. Вдруг в моём сознании прозвучала мысль, яркая, как вспышка солнца в тёмной комнате, где внезапно отворили ставни ярким солнечным днём: «К вечеру будь один и в покое. Он придёт».

Всё естество моё задрожало от радости, и я тут же проникся глубочайшей благодарностью к этому вестнику. То, что это он и был, не вызывало у меня и тени сомнения. Впечатления от его посещения были столь ярки, что вся моя жизнь казалась мне более блеклой, чем эти минуты общения. Что-то настоящее было в нём – более настоящее, чем жизнь человека, и это придавало нечеловеческую уверенность во всём происходящем.

До вечера я не ходил, а летал от счастья.

Около семи часов вечера, сделав все земные дела, я сидел в глубоком сосредоточении и ждал. Не может быть, чтобы ничего не произошло. Уверенность в наступающем событии была столь велика, как если бы это было не нечто из ряда вон выходящее, а происходило со мною уже не раз, и я уже даже успел привыкнуть к этому. Но не привычка, а уверенность в правдивости наполняла меня. Это как преданность к Жизни, к которой посчастливилось прикоснуться.

И вот наступил момент, о котором и было сказано, – Он пришёл.

Глава 3

История Наврунга. Продолжение

Солнце только начало золотить стены Белого Города утренними лучами, а Наврунг в сопровождении Гьянга уже шёл к восточной части города.

Они проходили огромную площадь с помостом в северной части. Площадь была выложена огромными, идеально подогнанными плитами чёрного базальта. Щели между плитами практически не были различимы, а поверхность – почти идеально ровная. Атмосфера города была совершенно особенной, и солнечные лучи, пересекая её, рождали звуки. Звуки восходящего солнца, ласково касающиеся слуха… Тот, кто был там, не забудет этого никогда.

Вскоре они подошли к небольшому зданию, построенному, видимо, уже во времена атлантов и атлантами: оно значительно отличалось по размерам от древних городских строений. Рост строителей города был около восьмидесяти локтей, в то время как рост атлантов был в десять раз меньше, оттого Наврунг чувствовал себя в этом городе лилипутом. Но это здание было как раз ему под стать. В центре небольшого зала стоял каменный стол, на него атлант и лёг. Ворота закрылись, и стало заметно темнее. И лишь четыре узких стрельчатых окна под самой крышей позволяли свету проникать в зал, едва рассеивая темноту.

Как только Наврунг лёг, тут же сильнейшее головокружение пригвоздило его к месту. Наступило состояние стремительного полёта, такого, что он перестал понимать, где верх, а где низ. Спустя несколько мгновений такого «полёта» яркий, ярчайший свет буквально ослепил его. Но не сам свет, а то ощущение, что сопровождало эту вспышку, как хвост – комету, обратило на себя его внимание. Оказывается, у яркого света может быть духовный аромат, да ещё какой!

Грубость слов не даёт возможности передать это ощущение совершенно особенной чистоты, не похожей на ту, что Наврунг знал. Этот свет проник в него, вытесняя человеческую природу и как бы наполняя собой не просто тело, но само сознание. Достигнув особого нагнетения, свет начал свою вращательную работу, сначала в темени, затем в горле и в солнечном сплетении. Казалось, что тело разъединено на части, но проверить, так это или нет, не было сил. Эти вихри, порождая пахтанье сознания, стали отделять рассудок от разума, а душу – от эмоций, и при этом сам Наврунг смотрел на них со стороны, испытывая лишь чувство восхищения работой Света и ощущая ритм движения вихрей.

Разделившись и зафиксировавшись, принципы его сознания, как кирпичи дома, вернулись назад. Но в несколько изменённом виде. Чувство света всё ещё наполняло тело, и восхищало, и умиротворяло, но сознание уже давало возможность мыслить, а головокружение почти унялось.

Гьянг прикоснулся к темени атланта:

- Ты можешь сесть.

Наврунг сел и стал осматриваться. Нельзя сказать, что это потрясло его сильнее, чем то, что происходило последние десять дней. Но что-то в нём изменилось. Что? Гьянг, как бы понимая его вопросы, заговорил: