Звездопад - Отиа Шалвович Иоселиани

class="p1">— Не знаю, — говорит Тухия со слезами в голосе.

— Вот видишь, не знаешь. Ты не виноват. А может быть, Толия сама виновата, или я слишком близко поставил арбу под явором, или кто-нибудь другой… Ты-то ведь не виноват.

— Не виноват, — говорит Тухия.

— Вот и я не виноват. Может, ты знаешь, кто виноват?

— Не знаю…

— И я не знаю…

— Откуда тебе знать…

А ночь проходит. Где-то кричат петухи. Я вздрагиваю, пугаюсь.

— Что с тобой? — спрашивает Тухия. — Померещилось что-нибудь.

— Нет, ничего…

— Ты раньше не боялся, даже ночью…

— Не боялся, а теперь боюсь, всего боюсь…

— Как же ты пойдешь один?

— Пойду: ничего, все равно пойду.

Я встаю. Ноги затекли от долгого сидения.

— Значит, пошел?

— Пошел…

— Ну, ладно, завтра приходи, если хочешь… Я долго не усну.

— Приду, может быть.

— До свидания!

— До свидания!

— Постой, хочешь, я провожу тебя немного?

— Не надо, зачем. Иди спать.

— Куда ты в эту сторону?

— Отсюда обойду, — говорю я и иду к огородам.

Он долго смотрит мне вслед. Потом осторожно, чтоб не разбудить спящих братьев и сестер, открывает дверь и скрывается в доме. Кругом тишина. Наверное, он лег. Ему долго не даст уснуть кусок кукурузной лепешки под подушкой. Но потом он все-таки уснет.

Я иду, ссутулясь, вдоль изгородей и, если где-нибудь мяукнет кошка или прокричит петух, вздрагиваю, останавливаюсь, растерянный, оглядываюсь назад и шепчу:

— Эх, Тухия, Тухия, мне бы быть на твоем месте, Тухия!..

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ЭЗИКА

Время идет медленно, но идет. Прошло четвертое лето войны, в четвертый раз деревья сбросили листья, настала четвертая осень. Но вот и осень прошла. Небо набухло горем и злобой. И зарядили долгие, холодные дожди.

Наша армия двигалась вперед. В душе у меня росла надежда, что проклятия деда Тевдоре наконец-то обрушатся на тех, кто убил наше детство; я радовался тому, что, может быть, скоро вернется отец Гогоны. Я сам не посмел бы встретить его, поздравить его семью с таким счастьем, но про себя поздравил бы. Я не сумел оправдать надежд того далекого дня, когда они с моим отцом с тревогой смотрели на нас — на Гогопу, на меня и на Гочу. Я старался, видит бог, старался, как мог, оправдать эти надежды, но не сумел. Зато Гоча и Гогона оправдали. Как было бы хорошо, если б их отец вернулся.

А бедняга Капито, отец Тухии! Часть его досок сгнила над убежищем, часть забрал Клементий Цетерадзе за горсть кукурузы. Как было бы хорошо, если бы и дядя Капито вернулся домой!

Недавно Тухия рассказывал мне, что встретил Клементня Цетерадзе и тот бил себя в грудь и говорил, что вот скоро кончится война и, наверное, найдутся люди, которые скажут про него, про Клементия Цетерадзе, что он жил-де не так, как надо. Обязательно кто-нибудь да будет так говорить…

Тухия молча кивал головой.

— И ведь скажут, — с горечью бил себя в грудь Клементий Цетерадзе, — и ты, наверное, скажешь, но нехорошо так, нет… — А потом, оказывается, он позвал своего приемыша, обнял обоих за плечи, обошел с ними дом и подвел к сложенным у черного хода доскам:

— Хоть ты, сынок, заступись за старика. Что я, для себя, что ли, взял эти доски? Война у нас была, враг на пороге стоял, бог знает, кому могли они достаться. Твой отец с таким трудом их собирал… Я и сберег для вас, забирайте, когда хотите, хоть сегодня же.

— А как кукуруза? Как мы вернем зерно? — не то с радостью, не то с отчаянием вскричал Тухия.

— Если вернется твой отец… А нет, так мы с тобой сочтемся…

Ах, если б вернулись с войны все, вернулся бы и мой отец. Он так нужен Зазе и Татии.

Но вот Амиран…

Амиран…

Идет дождь, свистит ветер в щелях.

Амиран… Амиран…

Скоро наступит зима. Вот-вот выпадет снег. Воет ветер в голых деревьях. На дворе стужа. Холод. Лютый холод. Меня знобит, как от дурного предчувствия. «Что еще может случиться со мной?» — удивляюсь я.

«Придет извещение о гибели отца? Трудно будет примириться, но ничего неожиданного в этом нет».

Я был погружен в горькие раздумья — без конца и без начала, — когда где-то грянул выстрел и сразу за выстрелом вскрикнула женщина.

Грянул выстрел, и я вскочил, словно этот выстрел попал в меня. Вскочил и почти без памяти выбежал во двор.

— Что случилось?

— Где стреляли?

Все высыпали на улицу.

— Откуда?

— Кто стрелял?

— В чем дело?

— Эу-у-у-у, — несся рев из дома Эзики. Будто и не Эзика кричал. Это было — и не было похоже на рев задранного волком быка. Нет, ревел какой-то неведомый страшный зверь: — Ээ-у-у-у!

— Эзика!

— Амирана убили!

— Ах, несчастный!

— Бедняга Эзика!

Дикий, нечеловеческий рев метался над селом.

«Эзика, — пронзила меня мысль. — Убили Амирана…» Ветер донес вопль женщины. Но этот вопль совсем не походил на тот, первый, — крик обреченного.

Теряя силы, я прижался к плетню на проселочной дороге. Народ — плачущий, ревущий, причитающий — бежал мимо. Пробежал Фома-почтальон, заметил меня, остановился.

— Ничего не знаю, ничего не пойму, кто… откуда…

Я бессмысленно покачал головой. Со двора Эзики несся все тот же звериный рев. В глазах у меня потемнело.

«И Фома не знает».

Очнувшись, я увидел возле себя Тухию с братьями и сестрами.

— Что? — спросил я. — Что там?..

— Эу-у-у! — ревел кто-то во дворе Эзики.

— Пати! Пати!

— Пати! Пати!.. несчастная! — сливаясь с ревом, донеслись голоса.

— Пати!

— Пати!

— Пати! — закричал и я, вскочил и бросился к дому Эзики, протиснулся через толпу во дворе. Человек десять едва сдерживали обезумевшего Эзику. Я вбежал на веранду, протолкался сквозь набитую людьми комнату прямо к боковушке, откуда неслись отчаянные крики и причитания, прорвался и…

На полу у кровати в дальнем углу комнаты плавала в крови Пати, а на постели истошно кричал новорожденный. У порога боковушки валялся дробовик Гочи, старательно заряженный мною в тот вечер. Ни я, ни Гоча, ни Эзика до сегодняшнего дня ни разу не вспомнили о нем…

ЭПИЛОГ

Кончилось все.

Все кончилось.

Кончилась война, начавшаяся для меня четыре года назад с игры в чижа, — конец войны я встретил хмурым юношей. За эти годы я видел все. Видел море слез и горя, познал большую любовь и измену, стал отцом и…

Чтобы сделать добро, нужно время. У меня времени не хватило, и я невольно совершил зло.

Я невольно изменил первой чистой любви. Я стал отцом единственного