Воровская сага в 4 частях: Бродяга. От звонка до звонка. Время – вор. Европейская гастроль - Заур Магомедович Зугумов

Стеклышко шнифта было чем-то заляпано, из-за этого было плохо видно лица человека, но фраер не шухарился[188], стоял глядя прямо в шнифт, поэтому я недолго думая открыл дверь, которая была прикреплена к стальной цепочки. Как говорят у нас «во Франции», «береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережёт».

Каждый из нас в жизни испытал шок. С чем он был связан не столь важно, главное психическое потрясение с ним связанное. Так вот, в тот момент я испытал именно это чувство, помноженное на 100. Передо мной стоял…

Для того, чтобы в дальнейшем была понятна суть этой закрученной истории и дабы не потерялась хронологию событий, мне придется немного прервать свое повествование и вернуться в прошлое на несколько десятков лет назад.

Это была зима, если мне не изменяет память, 1978 года. Лагерь, куда меня и нескольких моих единомышленников, после очередной «этапной килешовке»[189] спец этапом препроводил вологодский конвой (а в то время только конвои из двух регионов сопровождали спец этапы. Как правило, в северной части СССР это был вологодский конвой, а в южной части страны — конвой из республик Средней Азии.) находился на реке Сосьва.

Кругом лагеря на необозримые пространства тянулись с одной стороны первобытные леса, с другой — обширная луговая низменность, покрытая множеством озер, протоков и зыбких болот. Занимались местные жители рыболовством, сбором орехов, промышляли охотой, били оленей, лосей, медведей, волков, лисиц, песцов, росомах, куниц, горностаев и белок. Дики и глухи были леса, подступавшие прямо к лагерю. И такая мертвая тишина царила кругом, что как здесь говорили, «трава растет и то слышно» Резкий крик сойки, треск сучков под копытцами дикой козы, хриплый хохот северной куропатки, сумеречное уханье филина все гулко отдавалось окрест.

Восемь месяцев в году снежный саван покрывает здесь промерзлую, бесплодную почву: ледяные воздушные струи непрерывно притекают тогда с неведомого северного простора и с бешенной быстротой несутся над неоглядными низменностями ровными, безжизненными, как белое лицо океана. Жестокий мороз перехватывает дыхание, колючие иглы снежинок, гонимые порывистым ветром, впиваются в лицо, как тучи голодных комаров, жаждущих крови. Они забираются за ворот, в рукавицы и так легко пронизывают даже меховую одежду, что непривычным людям начинает казаться, будто они раздетыми выскочили за порог. Особенно страшны здесь бураны. Единственное спасение путника или беглеца, застигнутого вьюгой, ложится в снег и выжидать долго и терпеливо, иногда целыми сутками, конца этого стихийного бедствия. Дико и страшно воет ветер в печных трубах, под окнами, у дверей бараков: и клекот орла, и рычанье медведя и хохот гагары слышатся тогда заключенным обитателям этого лагеря.

Бывало нередко, что птицы коченели и падали на лету, лопались оконные стекла, земля и лед давали глубокие трещины. Осенью же и весной воздух здесь сыр и туманен; небо почти всегда закрыто серо — свинцовыми тучами, а ночи мрачны, продолжительны; лишь по временам кромешная тьма рассеивается величественным сиянием полярного горизонта. Безмолвие пустыни царствует в полутемном, занесенном снегом по самые крыши, концесветном лагере строго режима. Только красавцы кедры, пушистые ели да стройные сосны несколько оживляют угрюмую картину этой вечной зимы. Вот в эту-то суровую полярную глубь и закинули наш этап.

На бирже, в основном, занимались деревообработкой, сплавными работами, лесохозяйственными работами, складскими и погрузочными. Было много разных деревообрабатывающих цехов, в одном из которых, фибролитовом и произошел этот инцидент, который и лег в основу этого рассказа. Но история эта потеряет цимус[190] повествования, если я еще раз не отступлю немного от основного сюжета, чтобы попробовать воспроизвести ту реальность, в которой находился я и мои единомышленники.

Как правило, спец этап собирался из «отрицалова»[191], которое мусора, периодически, собирали со всех командировок того или иного Лаг управления, а их было не мало: Нерплаг, Китойлаг, Южкусбаслаг, Севураллаг, Ангарлаг, Устимлаг и многие другие. И хоть большинство из «командировок» были на огромных расстояниях друг от друга в тысячу, а то и более километром, большинство бродяг неплохо знали друг друга. Где-то, кто-то, с кем — то крал, сидели вместе, да не один срок и в разных лагерях. Бывало даже, что встречались родные братья, отец с сыном. Да мало ли сюрпризов выкидывала жизнь шедшей по этапу басоте.

За каждым из этапников шел длинный шлейф преступлений разного характера. Кто-то был вором карманником или «домушником»[192], кому-то был по нраву грабеж, были «ставщики, медвежатники и майданщики»[193], да мало ли кто еще, засухаренные[194] в том числе, но объедало всех одно, лютая ненависть к администрациям тех или иных пенитенциарных учреждений: «крытых, полосатых[195], утонувших в грязи и погрязших в барыжничестве[196]пересылок и красных командировок[197]».

Хуже этой ненависти была разве что ненависть к конвою, сопровождавшему нас. Недаром, даже будучи на свободе, если кто-то из нас, где-то встречался с мужчиной из вологодской области, а их можно было определить даже за километр из-за своеобразного говора, его избивали, как только могли. Это конечно же был беспредел в чистом виде, который не только не поощряется басотой, но и пресекался на корню и спрашивали за это по всем правилам лагерной жизни, но поделать с собой ничего не могли. Стоило только услышать их говор и тут же в памяти всплывал беспредел и прибаутки этой мерзоты.

«Сесть, встать, сесть, встать, сесть, встать. Прыжок в верх, шаг влево, шаг вправо считается за побег. Вологодский конвой шутить не будет. Стреляем на поражение». И ведь стреляли. И собаками травили. И прикладами били да так, что казалось мозги вылетят. Такое не забывается. Такое требует мщение. Так что как могли, мстили и не оглядывались назад.

Что же касалось конвоя из Средней Азии, то никто из них почти не говорил на русском языке. Солдат срочной службы специально подбирали из кишлаков той или иной союзной республике. Так что определить кто из них узбек, таджик или туркмен было практически невозможно. Разве что кто-то из сидельцев, их земляков мог различить, но таковых азиатов среди нас почти не бывало. Менты и здесь рассчитали все верно. Дело в том, что в союзных республиках были свои пенитенциарные учреждения всех режимов. Там они и отбывали срок заключения.