Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

— Добрый вечер, пан Вольдемар, — улыбнулся юноша. «Вы простите, что я опоздал немного».

— Ничего, ничего, пан Стефан, — торопливо ответил поляк. «Хотите еще погулять? Краков очень красив вечером».

— С удовольствием, — Степа рассмеялся и добавил: «Пойдемте на реку, там у вас очень уединенно, даже и не скажешь, что город рядом. А потом можем к вам в мастерскую заглянуть, ну да впрочем, — юноша провел рукой по рыже-золотистым, длинным локонам, — мы тут еще две недели, так что, пан Вольдемар, вы еще успеете написать мой портрет. Ну, если вы не раздумали, — добавил юноша.

— Нет, конечно, пан Стефан, — тихо, серьезно ответил юноша. «Я был бы очень рад. С реки очень хороший вид на Вавель, наш замок, там когда-то жил король Генрих, ну, француз, что нами правил. Это давно было, еще во времена родителей наших».

— Вы мне должны все рассказать, — велел Степа и юноши, свернув в узкую, освещенную факелами улицу, — пошли к реке.

Рав Горовиц услышал чье-то дыхание у двери, и, не поднимая головы от раскрытого тома, удивленно сказал: «Меир? Мы же с тобой закончили заниматься, да и все спят уже. Ты тоже ложись, мальчик, а то завтра с утра рано в синагогу идти, еще маме с младшими помочь надо».

— Это не Меир, — раздался холодный, звонкий голос.

Она стояла в дверях — в шелковом, отделанном кружевами платье цвета старой бронзы. Рав Хаим посмотрел на каштаново-рыжие, чуть вьющиеся волосы, что спускались ей на плечи и растерянно пробормотал: «Мария…»

— Можно сесть? — она все смотрела на него синими, большими, серьезными глазами.

— Конечно, — кивнул рав Горовиц.

Девочка устроилась в большом кресле, и, расправив подол платья, сложив руки на коленях, сказала: «Я хочу стать еврейкой».

— Деточка, — изумленно сказал рав Горовиц, — ты же еще ребенок, не стоит сейчас об этом говорить…

— Очень даже стоит, — Мария взглянула прямо ему в глаза. «Вы не думайте, рав Горовиц, — она вздернула изящный подбородок, — я знаю, что это долго. Вот я и хочу начать — прямо сейчас».

Он поднялся, и, пройдясь по кабинету, остановившись у серебряного, с горящими свечами канделябра, подумал: «Да что это у них, в крови, что ли? Прадед ее, сколько таился, Мирьям мне говорила? Почти в шестьдесят лет в Святую Землю поехал».

— Деточка, — рав Хаим повернулся к ней, — зачем тебе это, милая? Ты христианка, крещеная, вот и оставайся такой.

Мария тяжело вздохнула, и, накрутив на палец каштаново-рыжий локон, ответила: «А зачем праотец Авраам поверил в Единого Бога, рав Горовиц? Я решила, и я это сделаю — если и не сейчас, — она чуть раздула ноздри, — так позже, когда вырасту. Но спасибо, что выслушали, — она поднялась, и рав Горовиц вспомнил: «Тяжелы для Израиля геры, словно чесотка».

— Ох, верно, — усмехнулся он про себя, и, улыбнувшись, сказал: «Ты подожди, деточка, присядь».

Девочка послушно опустилась в кресло, и, внезапно, страстно, сказала: «Я читала, рав Горовиц. От Писания, про Руфь-праведницу. Она же сказала: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, твой народ будет моим народом, а твой Бог — моим Богом». Так же и я, — она сглотнула и добавила: «Вот. Вы не думайте, я не отступлюсь».

Рав Горовиц почесал бороду и сказал: «Вот что, деточка. У тебя отец есть, мать, ты все-таки еще дитя, — он поднял руку, увидев, как Мария открыла рот, — и тебе надо будет в семье жить, не одной».

— У вас же есть родственники в Амстердаме, — отозвалась Мария. «Это и наши родственники тоже, мне Элияху рассказывал. Госпожа Мирьям, ну акушерка, она — кузина моей мамы».

— Да, да, — пробормотал рав Хаим, вздохнув, и, поднявшись, развел руками: «Но ведь это, же долго, деточка, лет шесть, не меньше. Ты, по нашим законам, только в двенадцать станешь совершеннолетней».

— Я, — сказала Мария, тоже встав, — не тороплюсь, рав Горовиц. А вы, как шабат закончится, напишите мне записку к раввину в Амстердаме, знаете же вы его?

— Как чесотка, — вспомнил рав Горовиц, и, обреченно ответил: «Знаю».

Федор проснулся, и, еще не открывая глаз, пошарив рукой рядом, вспомнил: «Да, Лиза с Марьей же у Горовицей ночевать остались».

От шелковой подушки пахло вербеной, и он, подняв веки, потянувшись, зажег еще свечей.

Альбом лежал на персидском ковре рядом с кроватью. Постоялый двор спал, и Федор, прислушавшись, улыбнулся, — из полуоткрытой двери комнаты сыновей доносилось спокойное, ровное, дыхание мальчиков.

Он взглянул в раскрытое окно — ночь была жаркой, томной, в кромешной тьме кое-где мерцали огоньки факелов, и, пристроив тетрадь удобнее, стал рисовать.

Женщина стояла, выпрямившись, — высокая, с узкими бедрами, и маленькой, острой грудью, на стройные плечи падала волна вороных, тяжелых волос.

— Се, еси добра, искренняя моя, се, еси добра, очи твои голубиные, — вспомнил Федор. На мгновение, закрыв глаза, он шепнул: «Прощай».

Он вырвал лист, и, поднеся его к пламени свечи, сдув с рук легкий, серый пепел, застыл, глядя на крупные, яркие звезды исхода лета.

Мирьям отложила книгу, и, поднявшись, наклонившись над колыбелью, услышала скрип двери. Муж подошел, и, не касаясь ее, улыбнувшись, глядя на девочку, спросил: «Ну, ведь она не последняя, да?»

— Как Бог даст, Хаим — женщина вздернула черную бровь и не выдержала — тихонько рассмеялась.

— Я с тобой посоветоваться хотел, — рав Горовиц помялся и сел на свою кровать.

Мирьям зорко взглянула на него, и, забравшись под шелковое одеяло, поправив платок на голове, велела: «Говори».

Она внимательно слушала, подперев острый подбородок кулачком, а потом сказала: «И ничего тут трудного нет, Хаим. Напишешь письмо амстердамскому раввину, и пусть ребенок там останется. А насчет ее родителей можно не беспокоиться — Мирьям улыбнулась, — они поймут».

— Но как же, — недоуменно сказал муж, — у твоей племянницы маленький сын, и Элияху там будет жить, неудобно же…

— А она не будет жить у моей племянницы, — Мирьям взбила подушку, — она будет жить у Кардозо. Дон Исаак и донья Хана только порадуются, поверь мне. Так что завтра вечером, после шабата, садись и пиши.

— Хорошо, хорошо, — торопливо согласился муж, раздеваясь, и вдруг, грустно, сказал: «Я так по тебе скучаю, милая».

— Ничего, — Мирьям улыбнулась, скользнув под одеяло, зевая, взбивая подушку, — мне кажется, Хаим, что следующим годом эта колыбель опять закачается, а?

— На все воля Божья, — напомнил ей муж, и они оба рассмеялись.

Мирьям подождала, пока он заснет, а потом, неслышно встав, подойдя к раскрытым ставням, прислонилась виском к нагретому за день дереву.

— Такой же, как и был, — неслышно сказала она. Женщина сжала длинные, ухоженные пальцы, — до боли, до хруста, и одними губами шепнула: «Прощай».