Тревожное небо - Эндель Пусэп

Мы открыли дверь. И действительно, уже в передней в нос ударила острая вонь. А когда врач, входя в комнату больного, открыл дверь, оттуда пошла такая вонища, что мы поневоле зажали носы и вслед за бородачом скрылись в другой комнате. Через некоторое время туда пришли и акушерка с доктором. Доктор Голынский был красен от гнева.

— Вы уже не девчонка и должны бы знать такие элементарные вещи! — кричал он сердито. — В постели грязнее, чем в свинарнике…

Голынский нагнулся к чемодану и достал оттуда разные блестящие инструменты.

— Возьмите это и прокипятите на кухне! Тщательно! Женщина вышла.

— Ну и человек! — пожаловался доктор. — Уже неделю никто не осматривал рану. Повязки грязнее портянок. Больной требует, чтобы мы везли его в Москву и там лечили. Я объяснил ему, что к тому времени, когда он доберется до Москвы, необходимость в лечении отпадет. Явные признаки гангрены. Надежда сохранить жизнь остается только в том случае, если ногу немедленно ампутировать… Когда я ему разъяснил ситуацию лицо парня помрачнело и он обещал подумать об этом.

— Инструменты готовы, — сообщила женщина, появляясь в дверях.

— Хорошо! Теперь возьмите эфир и приготовьте наркоз. Они ушли. Вскоре доктор Голынский вернулся.

— Больной дал согласие. Ампутирую ногу и завтра можно возвращаться.

Козлов сразу же занялся подготовкой к полету.

— Если мы будем прогревать моторы через каждые два часа, — обратился он к механику, — то тогда можно не бояться, что они остынут. Обратный полет совершим по тому же маршруту. Черт знает какова высота этих гор.

— По-моему, нам нет никакой необходимости устраивать цирк в порту Тикси, мне и сегодняшнего достаточно, — сказал Штепенко, по-видимому вспомнив старт. — Несколько лет назад мыс пилотом Фабианом Фарихом перелетали через эти же горы. Самые высокие вершины достигали примерно четырех тысяч метров. Я полагаю, что они за это время подросли не намного.

Козлов готовился уже резко ответить, когда дверь распахнулась и разъяренный доктор ворвался в комнату.

— Такого свинства я еще не видел! Подумайте только, весь мой эфир! Весь, до последней капли! — в отчаянии кричал доктор. — Я беру на кухне инструменты и яду к больному, полагая, что он уже в глубоком сне. Вхожу и вижу, что матрос бодрствует! Она сама вынюхала эфир, пьяная вдрызг! Проклятая наркоманка! Теперь мы должны везти пациента в Якутск. Но он не выдержит дороги…

— Товарищ Голынский. А если мы вам поможем? — предложил Штепенко. — Поскольку больной может умереть в пути, ногу ему надо обязательно здесь отрезать.

Доктор недоверчиво посмотрел на штурмана.

— Да-да, другого выхода нет, — сказал он, подумав немного. — Придется, видимо, так и сделать. Терять все равно нечего, а если операция удастся, спасем парню жизнь. — И уже бодрее добавил:

— Пойдемте на кухню, я объясню вам, как эти инструменты называются. Кто-то должен мне их подавать во время операции.

Вскоре выяснилось, что названия настолько непривычны для уха летчика, что Штепенко, выразивший желание ассистировать, никак не мог их запомнить. Тогда условились называть их так, как они выглядят. Итак: пила, нож, ножницы, щипцы, крючки и так далее. Просто и ясно.

Через некоторое время все знали свои роли. Операция началась. Доктор дал пациенту стакан коньяку, и пятеро сильных мужчин обступили больного. В течение всей операции матрос орал и так метался от боли, что нам пришлось приложить немало сил, чтобы удержать его на месте. Наконец голос пациента превратился в стонущий хрип, он обессилел и потерял сознание. Тогда доктор сделал ему укол.

Всю ночь хирург дежурил у постели больного. Утром, когда самолет был готов к взлету, мы осторожно отнесли больного в лодку, переправили его в самолет и уложили там на надувной матрас.

Еще предыдущим вечером командир после продолжительного спора решил лететь в Якутск напрямик через хребет Черского.

Погода почти не изменилась. Низкие тучи покрывали небо, падали редкие снежинки. Гидроплан пробороздил реку и плавно поднялся в воздух. Описав полукруг, он на прощание покачал крыльями над поселком. Вскоре мы были в облаках.

В течение часа весь экипаж усердно трудился, чтобы не сбиться с курса в облаках и снежной буре. На радость нам, погода постепенно прояснялась. Мало-помалу тучи поредели, кое-где виднелись голубые пятна ясного неба. Еще минут десять — и от туч остались лишь единичные клочья, но вскоре и они рассеялись в солнечных лучах. Внизу тянулся покрытый снегом и льдом горный хребет. Яркие солнечные лучи отражались от белоснежных склонов, и это вынудило нас надеть защитные очки. Вершины горного хребта были настолько острыми, что казалось, будто кто-то повернул огромные пилы зазубринами к небу. Куда не кинь взгляд — ни куста, ни дерева, ни птицы, ни зверя. Только скалы и лед.

Самолет постепенно набирал высоту. Высотомер показывал уже 3000 метров. Но встающие слева и справа вершины казались выше.

Настроение «начальника небесной канцелярии» опять испортилось. На горизонте появились облака,» мчавшиеся с большой скоростью навстречу нам. Мы надеялись перелететь через них, но на этот раз моторы оказались не в аилах поднять самолет так высоко.

Вдруг самолет вздрогнул, где-то сзади раздался грохот.

— Что случилось? — спросил Козлов у бортмеханика. Тот пришел в кабину летчиков и, ухмыляясь, объяснил:

— Доктор, наверное, сильно заложил, чтобы не ощущать морской болезни. Во всяком случае, он уже ничего не понимает, только мычит что-то про себя.

— А что за грохот там был? — спросил Козлов.

— С доктором случилась маленькая неприятность. Надувной матрас, на котором он спал, по мере уменьшения наружного давления стал вздуваться и наконец сделался совсем круглым. Доктор просто скатился с него на пол.

— А больной? Он ведь лежит на таком же матрасе!

— С больным все в порядке. Я пару раз выпускал из его матраса воздух.

— Ты мог сделать то же самое и для доктора, — пожурил бортмеханика командир.

— Доктор велел не мешать ему. Он сказал, что так намного удобнее.

Облака все приближались. Теперь нас окружал серый туман. Снова начался «слепой» полет, когда пилот вынужден ориентироваться только по показаниям приборов. Теперь ему надо внимательно наблюдать за стрелками указателя скорости, высотомера и компаса. Для облегчения труда летчика самолет снабжен «искусственным горизонтом», воспроизводящим положение самолета в воздушном пространстве.

Мы находились на высоте 4800 метров. Самолет поднялся почти на предельную для него высоту. Становилось все холодней. Снаружи термометр показывал 36 градусов ниже нуля. Консоли крыла самолета покрылись льдом.