Закат семьи Брабанов - Патрик Бессон

Прошло несколько дней. Стюарт не прикасался к Синеситте и даже не дотрагивался до ее руки. Время от времени он целовал ее в лоб и называл своим хомячком (или черепахой). Если они шли в кино на Пикадилли, сделав покупки у Хэрродса или на Ковент-гарден, Стюарт оставлял между собой и женой свободное кресло, на которое складывал пакеты. Ночью он спал в пижаме, а моя сестра, лежа голая под одеялом, корчилась от желания. Он запрещал ей даже мастурбировать под предлогом, что это может повредить эмбриону. С трудом выдержав неделю такого режима, Синеситта ощутила себя настолько заброшенной, что позвонила Алену. Едва услышав его голос, она чуть не кончила, а стоя голой перед ним, уже и не понимала, почему испытывала к нему отвращение, когда он провожал ее в такси. На этот раз при прощании он больше не казался ей несносным. Наверное, потому, что они меньше занимались любовью. Ален спросил, может ли ей позвонить. Она ответила отказом. Он заметил, что ради нее готов сделать вид, будто помирился с братом, и тогда они смогут обедать втроем или уезжать на уик-энды, что позволит им чаще видеться, а ей — больше развлекаться.

— Почему ты считаешь, что я не развлекаюсь?

— Я знаю своего брата.

— Так вот, твой брат умеет меня смешить.

— Y тебя странное чувство юмора.

— Лучше иметь странное чувство юмора, чем не иметь его вообще.

— Я ненавижу юмор. Он способен лишь разрушать, обескураживать, высмеивать и ранить. Он опустошает, вылущивает и дезорганизует. Это тем более опасный яд, что он священен. Воевать с юмором то же самое, что въехать в Мекку верхом на свинье, получившей приз на сельскохозяйственной выставке в Версале. Это яд, противоядие которому не найдено, да оно и табу. Юмор все разрушает. Он насилует, обирает и обедняет. Он — враг людей, и меня не удивит, если мой брат будет признан профессиональным юмористом, применяющим его сверх всякой меры. Послушала бы ты, как он острил в свое время по поводу девиц, работавших на него на панели. А теперь эта черта еще больше расцвела в нем. Юмор очень тесно и необычно переплетен со смертью, а точнее, с преступлением. Юмор дистанцирует и поощряет безответственность. Человек не боится убивать, потому что его это развлекает.

Синеситта, закончив одеваться, села на кровать, впечатленная такой тирадой. Она думала: что Ален Коллен имеет против юмора, если говорит о нем с такой враждебностью? Как есть две категории бедных: те, кто мечтает стать богатым, и те, кто мечтает, чтобы богатые стали бедными, так есть и две категории людей, не обладающих чувством юмора: те, кто пытается смеяться, и те, кто делает все возможное, чтобы другие не смеялись. Ален принадлежал ко вторым. Это утвердило мою сестру в мысли, что между ними никогда не возникнет ничего прочного и серьезного; впрочем, это не помешало им оставаться любовниками до рождения Патрика. Любовниками спешащими, пунктуальными и страстными, которые встречались, не понимая друг друга, занимались любовью по необходимости и, расставшись, забывали друг о друге до тех пор, пока у кого-то из них снова не просыпалось желание. За годы сожительства с двумя братьями моя сестра поняла, что Ален злился на юмор только потому, что Стюарт большую часть своего детства и юности насмехался над своим младшим братом.

Пока моя сестра оставалась в Лондоне, они встречались раза два в неделю исключительно ради секса. Ален пытался затащить Синеситту в Тейт галерею или в театры на Шефтсбери, но она ограничила их отношения одним сексом. Когда они со Стюартом уехали в Глазго, Ален решил, что их связи пришел конец. Однако уже на следующий день Синеситта, будучи на седьмом месяце, позвонила ему в банк и сообщила время вылета самолета из Лондона в Глазго, адрес мотеля, расположенного между аэропортом и городом, а также номер комнаты, в которой собиралась его ждать. Последнее их сношение произошло за четыре недели до родов. По словам шотландского врача, это был крайний срок. Через месяц после рождения Октава они снова принялись за дело. Эта связь возобновлялась снова и снова во время четырех последующих беременностей Синеситты. Таким образом, все дети Стюарта были орошены, окроплены Аленом Колленом, посетившим их в матке Синеситты, что придало им светский, любезный и нежный вид, которого нет у Брабанов и который не мог передаться им от отца.

Положив свои подарки и смущенно и нежно ущипнув подбородок Октава, Ален молча сел на стул возле кровати. Синеситта смотрела на него и не знала, что сказать. Они настолько привыкли заниматься любовью, что разучились говорить. Когда два раза звонил сотовый телефон, Ален отвечал с облегчением, стараясь затянуть разговор. В глубине души он боялся мою сестру — как и Стюарт, и все остальные мужчины, кроме меня. Впрочем, то, что я не боялась моей сестры, разве не подтверждало, что я не мужчина?

— Когда ты летишь обратно? — спросила Синеситта.

— Ближайшим рейсом, — ответил Ален. — Вы заедете в Лондон или сразу возвратитесь во Францию?

— Это зависит от того, сколько денег привез отец и как быстро Стюарт их потратит.

— Почему ты помогаешь ему разорять себя?

— Потому что это его манера меня любить.

— Он тебя не любит.

— Если бы он меня не любил, то не мучил бы.

— Тебе нужны деньги?

— Женщина, живущая с твоим братом, всегда нуждается в деньгах.

— Сколько ты хочешь?

— Как можно больше.

— Двадцать тысяч фунтов — и ты отдаешь мне ребенка.

— Две тысячи — и ты обещаешь не звонить мне, пока я сама тебя не найду.

— Это невыполнимо, если я крестный.

— Ты будешь отсутствующим крестным.

Он оставил ей чек на две тысячи пятьсот фунтов (эти лишние пятьсот фунтов — одна из деталей, объясняющих, почему Ален никогда не завоюет сердце Синеситты) и вышел из комнаты с видимым облегчением.

Вечером, когда моя сестра кормила грудью Октава и прижимала его к себе, слушая, как бьются в унисон их сердца, в палату вошел Стюарт. От него пахло темным пивом и жареным бифштексом. Он почти рухнул на стул, где несколькими часами раньше деликатно сидел его брат. Синеситта протянула ему чек Алена. Он прочел имя, сумму и подпись, не сделав ни одного комментария, сложил чек и сунул его в карман рубашки. Потом бросил взгляд на Октава, свернувшегося клубком в руках матери и не обращавшего на него, внимания.

— А что если мы его продадим? — весело предложил Стюарт.

— Нет! — завопила Синеситта.

— Спокойно. Я пошутил. Разве ты не видишь, что я пьян? Мне скучно одному в этом городе. Твой отец заперся с Моцартом, а ты — в этом ужасном госпитале. Я же имею право немного пошутить.

20

Вот как прошли последние дни моего отца. Я описываю их, основываясь на обрывках рассказов, намеках и недоговорках Стюарта. Кусочки этой головоломки я тщательно собирала в течение пяти с половиной лет, которые Стюарт провел в доме Брабанов.

Папа почувствовал сладкую усталость уже посреди первой ночи, слушая танцы и марши в исполнении оркестра под управлением Винера. Когда он понял, что не продержится ни до последних сочинений (том 45), ни даже до «Милосердия Тита» (том 44) и что Стюарт выиграет пари, то заявил ему, что побежден не Моцартом, а его исполнителями.

— Слишком много англичан, — шепнул он на ухо Стюарту.

— Я напишу в фирму грамзаписи, издавшую это собрание сочинений, — ответил Стюарт, поправляя одеяло, под которым с самого начала «Луция Суллы» сильно потел папа.

В первую ночь он уснул во время концерта для фортепиано № 3 и проснулся около семи утра, в конце концерта № 7 для трех фортепиано. Почти сразу же он опять заснул, а когда в десять часов ему принесли завтрак (яичница, колбаса, тосты и кофе), он слушал в какой-то счастливой дремоте серию концертов для скрипки. После завтрака папа снова уснул. Три первых дня и три ночи Моцарт оказывал на него сомнамбулическое воздействие, но потом все изменилось. Начиная с «Митридага, царя понтийского», изысканной оперы, где с зажигательной непринужденностью изображается сексуальное влечение подростка к веселым, жизнерадостным толстозадым напудренным певицам, мой отец больше не сомкнул глаз и выдержал от первой до последней ноты несколько произведений, которые не любил («Моцарт — не халтурщик, поэтому ему и не все удавалось», — говорил он нам): «Мнимая садовница», «Заида», «Каирский гусь». Кроме того, его уже охватила такая усталость, что произведения, которые он любил, действовали ему на психику намного сильнее, чем когда он слушал их в своей комнате или на кухне, где от гения Моцарта его защищала любовь Брабанов. Он был подточен «Притворной пастушкой», разгромлен «Царем-пастухом», задушен «Идоменеем», ослеплен «Похищением из сераля», оглушен «Свадьбой Фигаро» и раздавлен «Дон Жуаном». Когда в его комнате раздались первые такты «Все они таковы», он представлял собой изможденное седое существо, дрожащее в поту под одеялом, которое можно было выкручивать. Коллен пришел к нему с последним визитом.