Синеет парус - Сергей Александрович Кишларь

Ещё полгода назад смеялся бы Максим, скажи ему, что у него в ЧК будет работать хилый студентишка, белорукий и смазливый как барышня. Но теперь без Кольки Куняева Максиму было всё равно, что без рук. Для черновой работы кишка у него оказалась тонка, – никогда не спускался он в подвал, где проводились расстрелы, зато к оперативной работе был прирождён: такие дела распутывал, что бывалые чекисты только руками разводили: «Ну, голова!».

Банду есаула Плешко помог взять в полном составе, когда те в Макеевском лесу поджидали обоз красного продотряда. Подготовил человека и так лихо внедрил его в банду, что даже видавший виды Максим, не скоро отошёл от удивления. А Маньку-налётчицу и её громил, – как ловко! – прямо на квартире у инженера Лисовского, когда бандиты ссыпали в баулы, припрятанные хозяевами золотишко и серебро. Максим настолько уверовал в гений Куняева, что теперь никак не мог взять в толк, отчего Колька тянет с таким простым поручением.

– Коля, ты уж расстарайся, найди мне её.

– Так ведь работаю – не сижу сложа руки.

И так каждый день: «Работаю… найду… обещаю».

На исходе недели Максим не выдержал, – случайно встретив Куняева в полутёмном коридоре, схватил его за лацкан кожаной тужурки.

– Ну?

– Отработал ее связи по госпиталю, знакомых, родственников – пока ничего. – Колька подался плечом назад, пытаясь высвободится от крепкой черноволосой руки Максима. – Может, она из города уехала?

– В городе она! Ужом извернись, а найди. – Максим толчком припятил ускользающего Куню к стене. – Два дня тебе сроку и ни минуты больше.

И, правда, через два дня поручение было исполнено. Максим подъезжал к зданию ЧК, когда Куняев на ходу вскочил на подножку открытого автомобиля. Протянул вчетверо сложенный клочок бумаги. Максим развернул: «Пер. Кузнечный, 7».

Колька доверительно перегнулся через дверку автомобиля:

– По этому адресу, у старухи молочницы живёт.

Автомобиль как раз сворачивал во двор здания, – Максим нетерпеливо покрутил перед пыльным лобовым стеклом указательным пальцем:

– Разворачивай, – приказал он, но едва развернулись и стали набирать скорость, передумал, порывисто положил руку на руль. – Стой.

Под скрип тормозов Куняев чуть с подножки не слетел. Максим опустил голову, прищемил указательным и большим пальцами переносицу, замер в нерешительности.

Глянув на водителя, Колька чуть приметно пожал плечами. Водитель ответил ему таким же недоумённым взмахом бровей, многозначительно уползающих под кожаный шлем, увенчанный большими авиаторскими очками. Максим, словно очнувшись, решительно скомкал клочок бумаги, а вместе с ним и свои сомнения.

– Коля, бери авто, езжай в Кузнечный. – Выходя из машины, решительно хлопнул дверкой, суровый голос прозвучал на всю улицу: – Арестовать и доставить ко мне. Лично буду заниматься этим делом.

Стая свистокрылых голубей испуганно сорвалась с тротуара. Поджав хвост, бездомная собака шарахнулась вдоль каменного забора. Извозчик остановил лошадь и, почтительно сняв шапку, ожидал пока Максим твёрдой хозяйской поступью перейдёт улицу.

У входа в здание ЧК откозыряли часовые. Максим через три ступени взбежал на второй этаж, отмахнулся от вопросов и докладов: «Потом, я занят!».

Нетерпеливо прошёлся по кабинету и вдруг спохватился, затушил едва прикуренную папиросу. Разогнал ладонью дым, поднял с пола обгорелую спичку. Придирчиво оглядывая кабинет, сел за стол, но тут же вскочил, чтобы поправить занавеску и щелчком сбить с подоконника дохлую муху. Снова ходил из угла в угол, машинально доставая портсигар и тут же досадливо пряча его в карман.

Видно, зря дали ему в городе кличку «Калёный». Говорят за внутреннюю твёрдость и несгибаемость дали. Хотя, какая там твёрдость – в ожидании долгожданной встречи дрожала душа, как у провинившегося школяра.

Через полчаса Куняев ввёл в кабинет молодую женщину в серой юбке и такой же неброской кофте. Тщетно пытаясь сладить с пустившимся в бег сердцем, Максим делал вид, что занят бумагами, – стучал стальным пером в донышко бронзовой чернильницы, старательно ставил подписи, наконец поднял от стола неторопливые строгие глаза.

– Спасибо, товарищ Куняев, можете идти, – кинул перо в чернильницу, оглядел женщину с ног до головы. – Ну, здравствуй, Анюта… Вижу, время тебе на пользу. Похорошела ты, хотя одёжа на тебе не такая фасонистая, как при господах. Ну, садись, что ли.

Анюта растерянно села, смущённо побежала руками вслед за взглядом Максима: оправила на груди кофточку, пригладила на коленях юбку, подобрала под стул туфельки. Видя её смущение, Максим, успокоился. Сердце больше не стучало под горло. Он снова чувствовал себя всесильным начальником ЧК.

– Знаешь, Анюта, что это за учреждение?

– Как не знать, весь город говорит: на Мещанскую попадёшь – не воротишься.

– Интересуюсь я бывшей твоей начальницей по госпиталю, гражданкой Грановской. И всей её компанией тёплой интересуюсь. Что за тайная организация у вас была? Как советской власти вредительство чинили? И какова твоя роль во всём этом, тоже интересуюсь. Так что придётся нам говорить с тобой, Анюта, долго и откровенно.

– Отчего не поговорить, коли надо, только вся компания моей начальницы – раненые солдаты да медсёстры. Боюсь, не очень вам это интересно будет.

– Ты рассказывай, а я сам разберусь, что мне интересно.

– Про что? Про ночные дежурства? Про операции? Про руки отрезанные? Про то, как раненые в бреду кричат?.. А другого ничего не знаю и про организацию никакую не ведаю.

– Как же – «не ведаю». Отчего же из госпиталя ушла? Отчего пряталась? – Максим вышел из-за стола, сунул руки в карманы галифе, прошёлся по кабинету. – Из всех твоих слов, Анюта, правда только в одном – с Мещанской не воротишься. Человек свой был у меня в вашей тайной организации, так что, будя тебе отнекиваться, – я всё знаю. Затем и посажен тут. Знаю, что твоя бывшая хозяйка, гражданка Марамонова, в этом деле не участвовала, – берегла её Грановская, не впутывала в свои дела, а тебя не пожалела.

Максим доверительно присел на краешек стола, поближе к Анюте.

– Нету у меня времени карусели крутить, мы с тобой всё ж не чужие люди. Чай не всё быльём поросло? А?.. – Клоня вбок голову, пытался заглянуть в убегающие девичьи глаза. – Молчишь?

Покусывая губу, дождался, пока молчание стало невыносимым, тогда он резко поднялся, вернулся в кресло.

– Ладно, давай к делу. – Поплевав на большой палец, принялся старательно оттирать с руки чернильное пятно. – Ты можешь относиться ко мне как хочешь, но знай, что для меня ты всё та же Анюта, которую я знавал до войны. А что касаемо твоего участия в контрреволюции, так это дело случайное, глупое. Поддалась влиянию. Не на ту дорожку свернула. С кем по молодости не бывает. Я готов понять сей факт, только вот от товарищей