Отражение в мутной воде - Елена Арсеньева

Но куда же она идет? Ноги сами несут в сторону причала. Может быть, попробовать подобрать ключ к замку – в смысле, замок к ключу? Который откроется, тот, значит, и ее. Ох, хоть бы вспомнить, с которой стороны ставил Михаил свою старушку, Тина ведь однажды видела, как он причаливал.

Вроде бы с того, дальнего от пристани края. Да, да, потому что он пошел потом не по берегу, а сразу вверх по довольно-таки крутой и обрывистой тропочке. А Тина тогда стояла на обрыве, смотрела на него сверху, над головой чуть шелестела березка, такая молоденькая, что ее ствол выбелил Тине ладони…

Да, это здесь. Прямо здесь – вон и березка смутно белеет. Теперь первое дело – спуститься. Кое-где тропинка по бокам обрывается осыпями, упадешь – насмерть, конечно, не расшибешься, но руки-ноги запросто переломаешь, а уж нашумишь…

Тина замерла, вдруг болезненно ощутив, как много шуму производит в своем бестолковом движении.

На цыпочках двинулась к краю обрыва – и только чудом не свалилась в глубокую, полную шевелящихся теней тьму. До чего же все искажает этот мутный лунный свет!

Опустилась на колени, свесив голову с обрыва. Для начала надо присмотреться к тропке, если она не хочет лететь отсюда, как…

И дыхание пресеклось, когда внизу, возле тихо шуршащей волны, вдруг вспыхнул и погас летучий пламень.

Кто-то чиркнул спичкой или прикурил от зажигалки! Огонька сигареты не видно, однако всем своим напрягшимся существом Тина уловила горьковатый запах табака, тянувшийся снизу.

Сторож? Да ну, глупости. Какой может быть сторож на лодочной стоянке в Тамбовке?! Вряд ли даже на самом причале он есть!

Мысли всполошенно метались, а ноги делали свое дело: несли Тину прочь от берега.

На цыпочках, почти бесшумно, и не туда, откуда она пришла, не к деревенской улице, а дальше, к окраине, откуда шла по-над берегом широкая, разъезженная колея до заброшенного студенческого городка, а оттуда – тропа в Калинники.

Дойти до Калинников – это километров десять – и там поднять тревогу. Пусть будет что будет, пусть даже поначалу Тину задержат, только бы закончилось наконец это одинокое бегство – в ночь, в никуда – от смерти.

За что? Что она такого сделала?!

И не надоест же задавать все тот же вопрос!

За минувшие месяцы Тина уже привыкла не увлекаться попреками судьбе, которая одним махом сломала всю ее жизнь. А сейчас вдруг вспомнилось, как сразу, безоговорочно поверил Михаил, когда на вопрос: «Что же ты натворила такого?!» – Тина жалобно всхлипнула: «Ничего! Просто увидела сон!» Конечно, в тот момент было не до подробностей, не до охов и вздохов, и все-таки… Все-таки Тина почувствовала: он все понял правильно. Может быть, даже успел подумать с раздражением: «Опять!»

Опять, опять!.. А если на то пошло, что такое эта его страсть к знахарству, если не зараза, отчасти перешедшая от Тины? Не отдавая себе в этом отчета, всячески выставляя препоны здравомыслия и скепсиса, он кое-что невольно перенял у своей экзальтированной, если не сказать более, женушки, которую даже родная мать называла порой истеричкой и чокнутой. Под горячую руку, конечно. Когда, например, Тина (еще девчонкой!) нипочем не хотела идти в музыкальную школу. Она ненавидела эти принудительные уроки, а матушка просто-таки на стенку лезла: «Да ты знаешь, сколько это стоит?! Я ради тебя!..» Ну, это, положим…

Как-то раз, после особенно дикой сцены, окончившейся истерическим припадком у обеих, Тина все же решилась ослушаться и не пойти в музыкалку. А на другой день узнали, что в классе рухнула потолочная балка (старенький домик давно дышал на ладан), придавив учительницу, уныло ожидавшую появления своей нерадивой ученицы.

Потом однажды Тина нос к носу столкнулась с новым маминым кавалером – и, разразившись слезами, вдруг ринулась прочь, до столбняка сконфузив Ирину Максимовну. Последовала сцена с причитаниями – «Из-за тебя погибла моя молодость, а ты!..» Через неделю старшую Донцову вызвали в райотдел милиции: кавалер-то оказался рецидивистом в розыске! Специализировался он на ограблении одиноких, изголодавшихся по мужской ласке дамочек…

Да мало ли можно вспомнить таких случаев! Только вспоминать не хотелось: даже и теперь, через годы, Тину начинало трясти, а в детстве и юности все это непременно сопровождалось тяжелейшими истерическими припадками.

Ирина Максимовна и сама-то не принадлежала к числу людей сдержанных, заводилась с полоборота, долго и с упоением орала на не угодивших ей кассирш, продавщиц, сослуживиц, знакомых… Тина втихомолку страдала от этого, стыдилась матери и больше всего на свете боялась сделаться на нее похожей. Безмерно чувствительная, предельно эмоциональная от природы, она насильно надела на себя маску непроницаемой сдержанности и холодного равнодушия ко всему на свете – прежде всего к собственной душе. Бурь, которые бушевали в ней, Тина стыдилась как одного из проявлений наследственной скандальности – и давила их, глушила, как только могла.

Выйдя замуж за Михаила, она доверчиво распахнула перед ним свой внутренний мир… и очень быстро поняла, что мужа явно шокируют ее «фокусы». Сначала он пугался за Тину, не в силах, например, прервать ее дремотного оцепенения перед горящей свечой, которое заканчивалось невнятным бормотанием о каком-то автобусе, чьей-то сломанной ноге… Потом начинал тихо рычать, найдя ее среди ночи на балконе. Жена, подставив ладони-ковшики под звездный свет, бормотала: «Что-то случилось плохое! Что-то где-то случилось!..»

А то, что дней через десять Михаил упал на автобусной остановке и получил трещину берцовой кости, а вскоре пассажирский самолет врезался в гору на побережье Татарского пролива, – воспринималось как случайность. А обращать внимание на женушкино бормотание не стоит. Теща, так та, не стесняясь, покручивала при взгляде на нее пальцем у виска, а муж?!

Михаил любил Тину, а потому раздражение против «фокусов» очень скоро перешло у него в снисходительную жалость к «дурочке», к «юродивенькой»… И снова пришлось Тине надевать на себя броню равнодушия и самоуверенности. И постепенно новое свойство характера стало ее второй натурой, оттеснив в самые отдаленные закоулки сознания сверхчувствительность, способность к провидению. Тина временами почти забывала об этом своем глубоко подавленном втором «я». И когда это пришло вновь, она даже себе самой не хотела признаться в том, что это не просто сон, что опять, опять началось прежнее… Нет, не началось – вспыхнуло на миг. Но обгорела Тина в том огне дочерна.

Но почему все-таки? Что послужило толчком?

Да, она крепко привязалась к Валентину, даже мечтала выйти за него замуж (если ради этого не придется переезжать в Москву), однако самозабвенной, пылкой страстью это не было. Или теперь так кажется, когда время прошло? Нет, Михаила она когда-то любила сильнее.