Под знаком змеи.Клеопатра - Зигфрид Обермайер

— Ты говоришь, как какой-нибудь греческий философ…

— А ты не ожидал от глупой Ирас ничего подобного — так ведь? Иногда царица приглашает по вечерам поэтов и философов из мусейона, и они читают нам лекции. Кое-что мне так нравится, что я запоминаю это.

— Ах, Ирас, я хотел бы… я хотел бы спать с тобой!

В притворном гневе она нахмурила лоб и отвесила мне легкую пощечину.

— Как это похоже на вас, мужчин! Вместо того чтобы благородно и с достоинством предаться печали, вы бросаетесь на шею ближайшей женщине и хотите оказаться с ней в постели. При этом мы ведь едва знакомы.

— Но, Ирас, мы ведь познакомились еще в Риме, пять лет назад. Я смотрел на тебя чаще, чем на других женщин! Я даже не знаю…

— Смотрел! — воскликнула она. — Видел, но не пробовал. В Александрии ты, наверное, оставлял все деньги у каких-нибудь проституток. Довольно!

— Ирас, — сказал я нежно, — ты мне всегда нравилась, но теперь я люблю тебя.

Должен согласиться, что эти слова были не совсем искренними, но они сорвались с моих губ, прежде чем я успел об этом подумать.

— Хватит об этом! В конце концов, нам надо обсудить кое-что поважнее. Завтра утром царица хочет во всем величии появиться в Тарсе без всякого предупреждения, чтобы это было неожиданностью для Антония. Ее корабль будут сопровождать еще шесть судов. Она хотела бы, чтобы ее ближайшие друзья — а ты к ним безусловно относишься — были при этом рядом с ней. Тебе нужно подойти к распорядителю, который оденет тебя и укажет каждому, где он должен будет стоять.

— Слушаюсь, госпожа, — пробормотал я, склонившись в нарочито глубоком поклоне.

Она дала мне вторую пощечину, на этот раз посильнее, и удалилась — прямая, гордая и, видимо, переполненная презрением к мужчинам такого сорта. Ее маленький упругий задик при этом очень отчетливо обозначился под гиматием, который она — намеренно или нет — запахнула потуже.

Все было подготовлено и заранее предусмотрено. Еще в Александрии для меня было сшито великолепное платье. В качестве подарка прилагалась еще золотая цепь с медальоном, на одной стороне которого была изображена царица, а на другой — жезл Асклепия с обвившейся вокруг него змеей.

Река Кидн образует у Тарса лагуну, так что нашим баркам, украшенным цветами и парчой, не пришлось следовать в кильватере царского корабля, как утятам за уткой. Две барки плыли перед кораблем, две — по бокам, а две остальные — позади позолоченной кормы. Ветер величественно надувал пурпурные паруса, покрытые серебром весла нежно и беззвучно погружались в воду, как будто лаская ее. Все это происходило в такт воодушевляющей музыке, которая уже издалека отчетливо, но не резко и не навязчиво объявляла о приближении Исиды. Греческие историки единодушно изображают Клеопатру в одеянии Афродиты. Однако никого из них не было при этом, иначе они непременно заметили бы, как пылал золотой солнечный диск в ее диадеме с уреем[36], упомянули бы, что в левой руке она держала серебряный систр[37], а ее одеяние из золотой парчи было завязано на груди в узел Исиды. Конечно, издалека все это было видно не так отчетливо, и, возможно, Клеопатра как раз и хотела предстать в облике почитаемой здесь богини Афродиты, которая явилась к потомку Геракла, воскресшему Дионису. В образе Диониса несколько месяцев назад Антоний въезжал в Эфес. Его восторженно приветствовали жители города, одетые вакханками, нимфами и сатирами. Я знаю, что римляне без особого воодушевления относятся к таким маскарадам, и Октавий никогда не стал бы устраивать ничего подобного.

Впрочем, в любом случае, представлялась Клеопатра Исидой или Афродитой, свита ее была вполне достойна богини.; Ее сопровождали несколько дюжин прекраснейших девушек, одетых нимфами и нереидами. Дым из многочисленных кадильниц окутывал великолепный корабль с богиней белыми душистыми клубами. Ветер относил их к берегу, и собравшиеся там люди, вдыхая их, чувствовали торжественность момента и приходили в экстаз.

Клеопатра неподвижно возлежала на золотом ложе, украшенном драгоценными камнями, под тяжелым пурпурно-золотым балдахином. Она была подкрашена по египетскому обычаю, и взгляд ее был неподвижен и прям, как у статуи богини.

Царица угадала вкусы греческого населения Киликии. В одно мгновение город опустел: все устремились в гавань. Антоний как раз устраивал на центральной площади заседание суда, но вскоре обнаружил вдруг, что он остался в кресле судьи в полном одиночестве. Ничего подобного с ним еще не случалось: он, император всех римских восточных провинций, самый могущественный человек во всем нашем греко-римском мире, остался совершенно один, как какой-нибудь осмеянный и освистанный актер, на выступление которого никто больше не хочет смотреть.

Однако он тут же нашелся: отправил посла на корабль Клеопатры и пригласил ее на торжественный обед. Она велела поблагодарить за приглашение и передать, что у нее уже все готово для встречи, и она была бы счастлива первой приветствовать его.

Еще раньше мы с послом сняли прекраснейший дом недалеко от гавани, и слуги Клеопатры за несколько часов обставили его с таким великолепием, что прежний владелец и не узнал бы его теперь.

Стоит заметить, что из сорока грузовых судов, сопровождавших Клеопатру, одна треть была занята мебелью, посудой, коврами, мешками и сундуками с золотыми и серебряными слитками, жемчужинами, монетами и тому подобным.

Клеопатра велела накрыть для гостей двенадцать столов. Все они, а также стулья и лежанки были настоящими произведениями искусства, изготовленными из лимона, кедра или эбенового дерева и инкрустированными золотом, серебром и слоновой костью. Посуда затмевала все, что я видел до сих пор — даже в Александрии. Это была тончайшая александрийская ковка, богато украшенная драгоценными камнями. Стены залы царица приказала завесить коврами, сотканными из золотых и серебряных нитей.

Шармион, Ирас, Мардион и я сидели за столом с царицей. Она — во главе стола, напротив нее — Антоний и его ближайшие друзья, среди которых был, к сожалению, и Квинт Деллий с его лисьей физиономией.

Император был очень удивлен, снова встретив меня здесь: он не знал, что я принадлежу к ближайшему окружению царицы. Но его не особенно заботили этикет и субординация, и он тут же принялся расхваливать меня как врача.

— Мы все очень ценим нашего Гиппо, — сказала Клеопатра и улыбнулась мне.

В этот вечер о политике не было сказано ни слова. Разговор тек легко и свободно. С присущим ей остроумием и обаянием Клеопатра направляла разговор в нужное ей русло, не забывая при этом демонстрировать уважение к успехам императора. Она восхваляла божественного Юлия Цезаря, но не впадала в ошибку и не оскорбляла его врагов. Она намекнула — и весьма отчетливо, — что в ее глазах более достойным наследником был бы Марк Антоний и что Цезарь незадолго до своей смерти хотел изменить завещание в его пользу.

Разве не следовало поверить этому? В конце концов, она была его возлюбленной и близким человеком. По лицам друзей императора я видел, как жадно впитывают они ее слова.

Я сказал, что в этот вечер не было разговоров о политике, но сегодня мне ясно, что политика уже вершилась тогда.

В этот вечер Клеопатра очаровала Антония и привлекла его на свою сторону. Может быть, во время праздника некоторые из его друзей еще колебались или были недоверчивы, но Клеопатре удалось завоевать всех этих суровых мужчин, просто подарив каждому из них посуду, из которой они ели, и ковры, на которых они лежали. Это было сделано как бы между прочим, без всякого жеста, как если бы речь шла о корзине фиг или кувшине вина. А между тем стоимость каждого такого подарка составляла жалованье высшего офицера минимум за десять лет службы.

Ответный праздник, устроенный императором, выглядел намного скромнее: ведь у него просто не было средств на подобное великолепие. Чтобы не отстать хотя бы в одном, он велел собрать лучших поваров города. Но из этого ничего не вышло: все они пытались создать нечто необыкновенное, и в результате стол был уставлен блюдами, которые привлекали глаз, но разочаровывали язык.

Клеопатра, казалось, не замечала ничего этого и хвалила почти все кушанья. Но тот, кто знал ее, мог понять ее иронические замечания. Про какое-то рагу из рыбы, мяса, медуз и улиток она сказала: «Поистине смелая композиция. Этот повар проявил немалое мужество, и ему, вероятно, следовало бы избрать карьеру военного».

О каком-то совершенно переперченном блюде она отозвалась: «Какой огонь! Это блюдо способно разжечь небывалые страсти — или склонить к вину непьющего».

Большинство из присутствующих не понимали этих намеков или понимали их неправильно. Но Антоний, несмотря на все его шумное солдатское веселье, был достаточно умен, чтобы уловить насмешку в словах Клеопатры. Но — как случалось мне неоднократно замечать и позже — императора никогда не обижала ирония, добродушная насмешка или даже смелая шутка. Напротив, он старался поддержать ее, что, правда, не всегда у него получалось.