Руссиш/Дойч. Семейная история - Евгений Алексеевич Шмагин

– Вась, чего делаешь?

– Да ничего особенного.

– Погулять нет желания?

– Есть, да не про твою честь! Убей меня бог, чтоб с тобой под ручку разгуливать.

Иногда вечерком, после выученных уроков, ей составлял компанию младший брат. Он, как и она, любил душевные дворовые песни под гитару, почему-то оскорбительно называвшиеся «блатными». Несколько сверстников вполне сносно владели тремя аккордами. И на широкой поляне, отделявшей отчий дом от железной дороги, допоздна звучал русский шансон про горестную жизнь беспризорников, каторжный труд в тюрьме и беспросветные будни простого русского человека.

Особенно увлекала советскую молодёжь почему-то морская романтика. Любительский хор, не отличавшийся ни слухом, ни голосом, с упоением затягивал музыкальные повествования о бесстыдном обращении капитана с девушкой в короткой серой юбке, разгульной жизни ино-

странных матросов в Кейптаунском порту и авантюрных похождениях юнги из Марселя, который обожал пьянку шум и драки, курил трубку и любил девушку с маленькой грудью из незнакомого города Нагасаки.

Напевшись до хрипоты, молодёжь шла шнырять за яблоками в соседних садах, которые почему-то казались на порядок слаще и ароматнее своих собственных.

Георгиевск жил той же скромной, непритязательной жизнью, какой жила вся страна, постепенно приходившая в себя от последствий жесточайшей войны. Едва ли не все жизненно необходимые продукты пребывали в категории дефицитных. Их периодически «выбрасывали» то в том, то в другом магазине. «Давали» строго по головам, «в одни руки». Чтобы получить побольше, «брали напрокат» соседских детей.

Палочкой-выручалочкой для Селижаровых была тётя Вера, продолжавшая работать в буфете. В 50-х на станции построили новый презентабельный вокзал, где нашлось место даже для ресторана. Возможности отовариваться из-под прилавка существенно возросли.

Впрочем, по общесоюзным критериям, Георгиевск, как и другие города Подмосковья, жировал. В любое время отсюда можно было электричкой отправиться в столицу, где в нескольких шикарно оформленных универмагах выставлялось напоказ мнимое благополучие советского народа. Осташкову, откуда иногда заезжали знакомые по пути за продуктами в Москву, приходилось жить в куда более убогих условиях.

Селижаровы дышали вровень с дыханием всей страны. В памяти детей на всю жизнь отложились воспоминания о смерти Сталина. 9 марта 1953 года заплаканная Дина порывалась поехать на его похороны, обернувшиеся гибелью тысяч людей. Емельян не отпустил и, возможно, спас ей жизнь.

Подлинным шоком стал для него секретный доклад Хрущёва «О культе личности и его последствиях» на XX съезде КПСС в феврале 1956 года. Текст той речи впоследствии зачитывали на закрытых собраниях партийных

организаций. Но партийцы не могли не поделиться услышанным с беспартийными. И вся страна удивлялась и крестилась: «Как же так? Мы ничего об этом не знали. Мы так ему верили!»

Емельян и сам – давно, ещё со времён польской трагедии, – стал задумываться, верной ли дорогой шагает его родина. Однако никогда не осмеливался сформулировать, хотя бы для себя самого, однозначный ответ на этот сложный вопрос. Он ругал себя за слабость и нерешительность.

Немного успокоился после того, как ему рассказали историю, будто бы случившуюся на съезде. Когда Хрущёв завершил ошеломительное антисталинское выступление, в президиум из зала поступила записка. Он её тут же зачитал: «А где же вы все, товарищи из ЦК, были? Почему культ допустили?» Первый секретарь ЦК немедленно выкрикнул: «Кто автор записки? Прошу встать!» В зале – гробовая тишина, так что можно было услышать биение сердец. Никто не поднялся. Выждав минуту, новый лидер сказал: «Вот так и мы поступали».

Оказалось, что не только маленький человечек Емельян Селижаров из провинциального Осташкова, но и руководители в самом московском Кремле руководствовались одними и теми же чувствами – страх довлел везде и всюду. Ключевой принцип советского государства – «народ и партия едины» – претворялся в жизнь неукоснительно.

В ночь на 1 ноября 1961 года тело Сталина вынесли из мавзолея и под прикрытием темноты захоронили у кремлёвской стены. Через год «Правда» опубликовала пророческие стихи «Наследники Сталина» великого русского поэта Евгения Евтушенко:

Он что-то задумал. Он лишь отдохнуть прикорнул.

И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:

Удвойте, утройте у этой стены караул,

Чтоб Сталин не встал и со Сталиным – прошлое.

Коммунист Селижаров радовался наступлению новой эпохи, весеннему пробуждению страны. Однако вскоре

выяснилось, что торжествовать рано. Настоящей весной так и не запахло, сосульки с крыш попадали, а на смену оттепели, типичной для погодных условий центральной России, пришло привычное похолодание.

Семья приобрела приёмник «Сакта», по которому Емельян каждый вечер ловил обрывки вражеских голосов. Их нещадно глушили, но «мягкая сила» из-за бугра упорно пробивала себе дорогу в мир, где её ждали. Мимо окон дома у железнодорожного полотна круглые сутки проносились поезда. Каждый из его обитателей связывал с ними собственные ожидания.

Тётя Вера заглядывалась на красочные плакаты в зале ожидания вокзала. Они сулили райский отдых в Крыму у знаменитого «Ласточкина гнезда». Плакаты эти вместе с двумя другими разрешёнными властями рекламками «Храните деньги в сберегательной кассе» и «Летайте самолётами Аэрофлота» терялись в гуще наглядной партийной агитации, обещавшей нынешнему поколению советских людей светлую жизнь при коммунизме. Тётя Вера давно уже потеряла веру и в коммунизм, и в партию, и в нынешнее поколение. Оставалась только надежда на то, что когда-нибудь и ей – вместе с новым мужем – выпадет счастливый лотерейный билет, и она сможет увидеть Чёрное море из «Ласточкина гнезда» в Крыму.

Думы Емельяна Игнатьича были обращены к дочери и внукам. Он твёрдо верил в их счастливую жизнь, которую когда-то прогнозировал для сына. Настанет день, когда с одного из московских вокзалов отправится куда-нибудь туда, где очень хорошо, чистенький, будто только что умытый поезд с вагонами класса «люкс» и вежливыми проводниками. Одно купе займёт Дуся с мужем, другое – Васька с супругом и третье – Максимушка с женой. А он с Верой будет со слезами на глазах махать им с перрона намозоленной рукой, пока поезд не скроется за горизонтом. И, конечно, в тот момент рядом с ним будет незримо присутствовать его Зинушка, прах которой теперь располагался на местном кладбище.

Дина после скоропалительного ухода от Бориса вскорости встретила доброго, работящего, хотя и немного пьющего слесаря по имени Николай, ударника коммунистического труда, и рассчитывала уехать вместе с ним на юга, где круглый год светит солнце, не падают сосульки с крыши и не надо разгребать снежные завалы перед входом в дом. Кроме того, её подруга, дежурная по станции Клава, по путёвке, раздобытой через профсоюз железнодорожников, побывала за границей – в Германской Демократической Республике – и так смачно рассказывала про Берлин и