Обреченная - Клаудия Грей

— Знаю.

Но ни один из нас не отпускал другого.

— Пожалуйста, Тесс! — Алек умолял меня проявить силу воли, отказавшую ему. — Я уже недолго останусь собой!

Я вспомнила рыжего волка… ужас, испытанный мною две ночи назад… и, хотя тот страх не возвращался, воспоминание о нем заставило меня отступить назад. Алек отпустил мои руки, издал негромкий досадливый звук. Мы оба хотели большего.

— Я ухожу.

— Иди. — Алек распахнул дверь, наружу вырвались клубы пара. — Я знаю, что… ради твоего блага… я не должен больше с тобой видеться. Но мысль о том, что мы больше не увидимся, непереносима.

— До конца плавания я буду с Лайлами. — Мой голосок звучал очень жалко.

Он закрыл глаза, сражаясь с чем-то.

— Будь оно все проклято! Будь проклято, дай мне еще пять минут! — Он разговаривал с волком, не со мной.

Напряженная, как струна, рука Алека прикоснулась к моей щеке. Он снова притянул меня к себе и поцеловал — на этот раз поцелуй длился короткую голодную секунду. Затем он вошел в бани и захлопнул за собой дверь. Вместо «прощай» я услышала, как щелкнул замок.

Как в тумане, я побрела обратно в третий класс. Не знаю, чувствовала я себя ликующей или раздавленной, — я могла думать только о вкусе поцелуя Алека на своих губах.

Обхватив себя за плечи, я сообразила, что на мне все еще пиджак Алека. Конечно, можно отдать его стюарду, чтобы тот отнес пиджак в каюту Марлоу. Наверное, мне так и следовало поступить, но это был повод снова увидеться с Алеком — если мне требовался повод.

А он мне требовался.

Я закуталась в пиджак. Алек такой широкоплечий и мускулистый, что его пиджак окутывал меня всю, несмотря на мой высокий рост. И казался мне в некотором роде трофеем. Гордая, все еще чувствуя, как от поцелуев кружится голова, я подняла воротник, чтобы вдыхать запах Алека, и сунула руки в карманы, чтобы ощущать его тепло и вспоминать, как он ко мне прикасался.

В одном кармане я нащупала какую-то бумагу.

Вытащила ее, подумав, что это туристская карта, завернутая в обрывок газеты. Любопытство заставило меня посмотреть на карту, увидеть, что именно Алек находит интересным, — и тут сердце мое упало. Это была открытка в серебристых тонах, изображавшая красивую женщину в оперном или балетном костюме, таком восточном наряде. Безупречная фигура; профиль, вылепленный, как на греческих мраморных скульптурах, стоявших в садовой часовне Морклиффа. Белые буквы внизу открытки сообщали, что это Габриэль Дюмон.

Актриса из Парижа. Та самая, про которую сплетничала леди Регина, видимо возлюбленная Алека. Леди Регина утверждала, что их роман закончился плохо, но он все еще носит с собой ее портрет. Значит ли это, что он по-прежнему ее любит? Но если Алек любит эту женщину, как же он мог вот так целовать меня?

И он так виновато оправдывался насчет разбитого сердца!

Смятый обрывок газеты выпал из моих пальцев и медленно полетел на пол, но я поймала его, прежде чем он упал. Не знаю, что я рассчитывала в нем прочитать, но уж точно не то, что прочитала.

Это была вырезка из «Таймс», сообщавшая об ужасной гибели актрисы Габриэль Дюмон две недели назад в Париже.

Самая жуткая деталь заключалась в том, как она умерла. «Ее разорвала на части стая собак» на улице перед собственным домом, хотя жила она в самом центре Парижа. Никто не видел нападения, но ошибиться в том, что с ней произошло, было невозможно.

Ее разорвала на части стая собак.

Или волков.

Алек говорил, что из Парижа они уезжали в спешке. Он сказал, что теперь ему придется жить в лесу, как можно дальше от людей. Он несет бремя вины, которое в любой миг может разрастись и захлестнуть его. Только сейчас я поняла почему.

Он убил Габриэль.

Глава 14

— Ты уверена, что с тобой все хорошо? — спросил Нед, набив рот цыпленком.

— Все прекрасно.

— Что-то непохоже. Ты говоришь, как ходячий мертвец.

— А как они говорят? — вмешалась Мириам. — Ты же знать не знаешь.

— Ладно-ладно, только не откусывай мне голову.

Шум, стоявший в третьем классе, почти целиком заглушил ее слова. Или это только мне так кажется? Мир вокруг стал очень далеким.

Вырезка из газеты и открытка по-прежнему лежали в кармане пиджака, а пиджак оставался у меня на плечах. Я все еще чувствовала на себе руки Алека, но теперь это казалось не объятием, а хваткой.

Ее разорвала на части стая собак.

Рыжий и черный волки, грызущие друг друга в стремлении добраться до меня.

Несколько человек сзади запели «Сияй, луна урожая» скорее для собственного удовольствия, чем для развлечения попутчиков. Нед нахмурился и сделал еще одну попытку. Я понимаю, он хотел как лучше, просто не знал, когда нужно остановиться.

— Ты волнуешься из-за леди Регины? Конечно, утром она будет злющая, как медведица, но если честно, то хуже она уже ничего не сделает. Ты выдержишь — всегда выдерживаешь.

— Вовсе я не волнуюсь из-за леди Регины.

Раньше я и представить себе не могла, что она окажется самой пустяковой из всех моих проблем.

Нед спросил:

— Так, может, у тебя морская болезнь?

— Может быть. — Я готова была согласиться с чем угодно, лишь бы Нед перестал задавать вопросы.

Я понимала, что у него самые лучшие намерения, но мне хотелось отгородиться от всех и попытаться примириться с тем, что я только что узнала.

Мириам начала расспрашивать Неда про жизнь в услужении, и я даже вовремя смеялась над его лучшими историями про пьяные выходки Лейтона, но при этом толком их не слышала. И Мириам тоже, она просто отвлекала Неда ради меня. Весь ужин я ощущала на себе ее внимательный взгляд.

Когда все поели, мы с Мириам отказались остаться на танцы, и, когда шли обратно в каюту, Мириам только спросила:

— Алек тебя как-то обидел? Мне он показался приятным, но… твое лицо сегодня вечером…

— Нет. Я не хочу об этом говорить. — Я взяла Мириам за руку. Мне вовсе не хотелось, чтобы она решила, будто я просто отталкиваю ее. — Только… не оставляй меня одну, ладно?

Она медленно кивнула:

— Как хочешь.

И мы провели остаток вечера в каюте. Мириам рассказывала мне про свою жизнь в Ливане. Кое-что казалось мне восхитительно-экзотическим — оливковые деревья, морское побережье, — но в основном все было достаточно знакомым. Люди везде стригут овец и прядут шерсть. Матери везде готовят большие кастрюли супа, а потом зовут детей обедать. Дети везде не хотят уходить из дому, но знают, что придется.

Старушки-норвежки (мы решили, что их зовут Инга и Ильза, но не знали, кто есть кто) вернулись с танцев очень поздно и долго хихикали. Я предположила, что они хлебнули пива. Я обменяла их серьги на свой кошелек с благодарными улыбками, но больше всего мне хотелось скорее положить кошелек на место. Тяжесть монет в руке или толстый сверток под подушкой для меня как залог новой жизни.