Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

историей с Гретхен, когда против его возлюбленной и ее сомнительных друзей было начато судебное разбирательство.

В руки Гёте попали копии отдельных частей протокола этого дела. Гёте читал признание детоубийцы и знал все подробности происшедшего, которые нашли отражение в трагедии Гретхен. Отцом убитого ребенка, по словам Брандт, был ученик ювелира, останавливавшийся на постоялом дворе по пути в Россию. «Каков ловкач! // Ему свободней дышится вдали отсюда. Он сбежал»[317], – пишет Гёте в одном из первых вариантов «Фауста». По утверждению осужденной, мужчина дал ей выпить колдовского зелья, и она уступила ему. В соблазнении Гретхен в «Фаусте» также замешано магическое зелье. Детоубийца уверяла, будто действовала по наущению дьявола. В трагедии Гёте дьявол – Мефистофель.

Исследователи по-прежнему гадают, какие сцены «Фауста» были написаны первыми. Возможно, Эрнст Бойтлер прав в своем предположении, что первыми появились сцены в тюремных застенках, написанные под еще свежим впечатлением от судебного процесса и казни детоубийцы. Фактическая темница в башне старых ворот церкви Святой Екатерины, где ждала своей смерти Брандт, находилась в гнетущей близости – всего в каких-то двухстах метрах – от дома на Хиршграбен.

Гёте присутствовал на мрачной церемонии казни и видел, как верховный судья в красной мантии в сопровождении палача и его оруженосцев привел осужденную, как ее под бой башенных часов сопроводили в «каморку бедных грешников», как накрыли стол для последнего обеда, во время которого судьи, палач и его помощники, охрана и священники ели с отменным аппетитом, а осужденная лишь выпила глоток воды, как процессия с солдатами и церковниками во главе с несмолкающими песнопениями и молитвами прошла по городу, как осужденную на смерть связали на месте казни, как ей обнажили шею и как «под возгласы духовных лиц» ей «одним ударом благополучно снесли голову»[318]. На площади собрался почти весь город – все хотели поглазеть на этот спектакль возмездия. Вот соответствующая сцена из «Фауста»:

На улице толпа и гомон,

И площади их не вместить.

Вот стали в колокол звонить,

И вот уж жезл судейский сломан.

Мне крутят руки на спине

И тащат силою на плаху.

Все содрогаются от страха

И ждут, со мною наравне,

Мне предназначенного взмаха

В последней, смертной тишине![319]

Еще полгода назад в квалификационном сочинении на звание лиценциата в Страсбурге Гёте в своем 53-м тезисе, в духе того времени, оправдывает смертную казнь. В то же время в 55-м тезисе он ловко уходит от вопроса о том, «заслуживает ли смертной казни женщина, убившая только что рожденного ею ребенка», сославшись на то, что в данном случае речь идет о «спорном вопросе»[320]. Какое мнение Гёте высказал на устном обсуждении, мы не знаем. В трагедии Фауст хочет спасти возлюбленную из рук карающего правосудия. Он обрушивается на Мефистофеля – этого злого духа, которого винит во всем, что произошло. «Под замком, как преступница, осужденная на муки, – она, несравненная, непорочная! <…> А ты тем временем увеселял меня своими сальностями и скрывал ужас ее положения, чтобы она погибла без помощи»[321]. На что Мефистофель отвечает: «Она не первая». Фауст: «Не первая! Слышишь ли ты, что говоришь? <…> Меня убивают страдания этой единственной, а его успокаивает, что это участь тысяч». Впрочем, Фауста тоже не волнует «участь тысяч»; он хочет спасти от наказания лишь ту единственную, в чьей участи виноват сам. Но Гретхен ищет спасения через наказание: «Я покоряюсь Божьему суду»[322]. И обращаясь к Фаусту: «Вы, ангелы, вокруг меня, забытой, // Святой стеной мне станьте на защиту! // Ты, Генрих, страх внушаешь мне». И хотя само наказание не ставится под сомнение, и реплика Мефистофеля «она осуждена на муки»[323] подтверждает его неизбежность, все же не случайно автор смотрит глазами осужденной Гретхен на ее возлюбленного, который выходит сухим из воды. Он восклицает: «Я остаюсь с тобой!» – но Мефистофель тащит его прочь – к новым приключениям или к гибели, пока еще неясно. Просто бежать вперед, не оглядываясь назад. Такой же настрой владел и молодым Гёте, когда тот писал Зальцману: «Мои друзья должны простить меня, но меня столь сильно влечет вперед, что я редко могу заставить себя перевести дыхание и оглянуться назад»[324].

Следствием волнений вокруг этого процесса и казни детоубийцы, вероятно, стало и то, что Гёте отклонил предложение страсбургского юридического факультета теперь уже на возмездной основе все же защитить диссертацию и стать доктором юридических наук. У него пропала охота «становиться доктором», пишет он Зальцману, настолько «надоела вся эта практика, и теперь я лишь видимости ради выполняю свой долг»[325].

В конце декабря 1771 года Гёте через своего будущего зятя Георга Шлоссера знакомится с дармштадтским высокопоставленным чиновником Иоганном Генрихом Мерком. В «Поэзии и правде» Гёте пишет о нем как о «своеобразном человеке, имевшем огромное влияние»[326] на его жизнь.

Как и Шлоссер, Мерк был одновременно бюрократом и литератором. В Гёте он был заинтересован, поскольку хотел привлечь его в качестве автора «Франкфуртских ученых известий», где с 1772 года Мерк был главным редактором. Эта газета, выходившая трижды в неделю, должна была стать обновленным продолжением старой «Франкфуртской ученой газеты», которая из-за своего сухого, академичного стиля была мало кому интересна. Мерк должен был вдохнуть жизнь в новое издание, привлечь новых рецензентов и завоевать широкую, неравнодушную к литературе аудиторию. Для этого он воспользовался своими связями в литературной среде, и ему удалось привлечь именитых авторов, в частности, Гердера. Но он искал и неизвестные публике таланты. Шлоссер обратил его внимание на Гёте.

О первой продолжительной беседе с Мерком в конце декабря 1771 года Гёте пишет Гердеру: «Я был несказанно счастлив снова встретить человека, в общении с которым раскрываются чувства и проясняются мысли»[327]. Мерк испытал не меньшую радость от нового знакомства. «Этот человек так близок мне по духу, как редко кто был до него», и он уже почти «влюбился»[328] в своего нового знакомого, пишет он жене.

Уже при первой встрече Гёте обещает прислать новому другу только что законченную рукопись «Гёца». Мерк сам попросил его об этом, так как, почувствовав в Гёте «воодушевление и гениальность»[329], заинтересовался и его произведением.

Мерк был на восемь лет старше Гёте. Он родился и жил в Дармштадте, пользуясь большим уважением маленького двора ландграфа Гессен-Дармштадтского. Военный казначей – так официально называлась должность,