Могила тамплиера - Андрей Воронин

Его напарница, уже успевшая снять не только джинсовую куртку, но и блузку, вздрогнув, обернулась на звук открывшейся двери и инстинктивно прикрыла ладонями грудь.

– А, это ты, – с уколовшей его ноткой разочарования сказала она. – Не ждала.

– Ты сегодня в лифчике, – заметил он. – Захотелось разнообразия?

– Попробовал бы ты потаскать этот груз! – В ее ответе не было ни капли кокетства, и это опять больно задело его самолюбие. Она говорила с ним не как с мужчиной... а как с одушевленным предметом, с инструментом, который не вовремя вывалился из ящика, где его хранили. – Перестань на меня пялиться, – резким приказным тоном продолжала она. – Я купила этот лифчик совсем недавно, а ты вот-вот протрешь в нем дыру!

Пренебрежительно скривившись, он отвел взгляд и уставился в экран выключенного телевизора, где его собеседница отражалась в полный рост, а затем, резонно рассудив, что в ногах правды нет, повалился в кресло, откуда упомянутый экран тоже был прекрасно виден.

– Что у тебя? – спросила она, стоя к нему спиной и стаскивая со стройных ног джинсы.

Трусики на ней были не бикини, а самые обыкновенные, белые, хлопчатобумажные, и именно это обстоятельство по неизвестной причине заставило его пульс участиться. Он подумал, что плюгавый ментенок был прав, утверждая, что она – сука, и, преодолев желание обернуться (экран телевизора, увы, заменял зеркало лишь отчасти), небрежно обронил:

– Ничего нового. Так, соскучился.

– Ну и шел бы к шлюхам. А еще лучше – в Луна-парк.

По-прежнему стоя к нему спиной (вот же сука!), она сняла лифчик и сразу же набросила на плечи длинный, почти до пят, купальный гостиничный халат. Когда она небрежным узлом затянула на талии пояс, смотреть стало окончательно не на что, и он обернулся.

Она стояла уже к нему лицом, глядя сверху вниз с понимающим, холодно-насмешливым выражением.

– Интересное кино? – спросила она.

– Я видел интереснее, – мстительно сообщил он. А потом все же добавил: – Какая же ты все-таки сука.

– О, это новость. Что же, быть кобелем я не могу по определению. Хорошо, со мной все ясно. Тогда, может быть, скажешь, кто ты?

Он отшатнулся перед непреодолимым напором ее внезапно прорвавшейся ярости, гадая, чем эта ярость вызвана. До сих пор она как-то ухитрялась отражать его атаки, так сказать, малой кровью – немного насмешки, строго отмеренная доза снисходительности и в исключительных случаях, когда он слишком сильно напирал, крохотная порция откровенности: "Ты хороший мальчик, красивый и сильный, но мне ты ни к чему. Просто ни к чему. Без обид, ладно? Ступай к шлюхам, а еще лучше – в Луна-парк".

– Зачем ты пришел ко мне? – угрожающе нависнув над ним, продолжала она. Халат на груди распахнулся, но открывшийся вид, при всей его ослепительности, в данный момент взволновал его не так сильно, как мог бы при иных, более благоприятных обстоятельствах. – Ты любитель подглядывать в замочную скважину, шелудивый пес, что тебе здесь нужно? У тебя руки по локоть в крови, тебе надо в баню, зачем ты явился ко мне?!

– Заткнись, сука! – рявкнул он и попытался подняться, но она коротким, сильным толчком в плечо усадила его на место. Он подчинился, поскольку гитарного чехла при нем в данный момент не было, а ударить женщину – по крайней мере, эту женщину – кулаком он не отваживался. – Заткнись, – повторил он уже гораздо тише. – Какая муха тебя сегодня укусила?

– Ты меня укусил, сволочь. Господи, как я от тебя устала!

По мере того как владевшее ею раздражение нарастало, ее прибалтийский акцент, поначалу едва заметный, усиливался. Зато длинноволосый гитарист с типично скандинавской внешностью, до этого едва способный связать по-русски пару слов, говорил совершенно чисто с того самого мгновения, как переступил порог гостиничного номера и впервые открыл здесь рот.

– Ты можешь мне сказать, – продолжала женщина, всей своей внешностью и в особенности фигурой действительно напоминавшая слегка улучшенный, модернизированный вариант знаменитой голливудской актрисы Шерон Стоун, – зачем ты его убил?

Этот вопрос служил явным признаком слабости, столь же постыдной, сколь и предосудительной, так что светловолосый гитарист немного воспрял духом.

– А что? – разваливаясь в кресле и забрасывая ногу на ногу, нагло осведомился он. – Не успела насладиться? Не согрешишь – не покаешься, а? Смотри, детка. Ему это может не понравиться.

Местоимение "ему" прозвучало с интонацией, означавшей, что писать его надлежит не просто с большой, прописной, буквы, а большими, прописными, буквами с начала до конца: ЕМУ.

– Ты просто любишь кровь, как другие любят водку или кокаин, – с горечью сказала она. – А ОН, да будет тебе известно, не любит стукачей.

– Небезызвестный Отелло, вероятно, тоже не испытывал к ним нежности, – почувствовав наконец под ногами твердую почву, заявил он. – Любить и прибегать к услугам – разные вещи. Совершенствуйся в великом и могучем русском языке, солнце. Боюсь, тебе это пригодится, когда настанет час истины и придется объясняться с НИМ. Ну, так как?

– Что "как"? – Одолеть ее было непросто, но он и не рассчитывал на легкую победу. – ОН – прагматик, разумный человек. Все твои россказни – ничто перед тем простым фактом, что ты без видимой причины, ради собственного удовольствия, зарезал человека. И не в каком-то Пскове, а здесь, в Москве! Скажи, кто из нас двоих сука? Ну, говори, ты, мразь! Ты подглядываешь за мной круглые сутки, ты не сводишь глаз с моей задницы, а потом дрочишь по углам, и ТЫ требуешь от меня оправданий? Попробуй оправдаться сам!

"Тоже мне, обвинение, – подумал он. – Онанизм – дело частное, сугубо интимное. Если в ты, сучка нерусская, поменьше ломалась, мне бы точно этим заниматься не пришлось".

– А давай трахнемся, – неожиданно для себя самого честно предложил он. – Просто, без затей, без этих ваших садомазохистских штучек... Я тебе не ОН. Поверь, тебе понравится. Это помогает преодолеть разногласия и способствует взаимопониманию... Сильно способствует. А?

На согласие он, конечно, не рассчитывал – ну, разве что в самой глубине души. На что он действительно рассчитывал, так это на взрыв; он ожидал крика, ругани, пощечины – словом, чего угодно, только не того, что произошло в действительности. Ее искаженное яростью лицо вдруг разгладилось, сделавшись безмятежно спокойным, она выпрямилась, повернулась к нему спиной, отошла к окну и закурила. Даже в этом дурацком бесформенном халате и даже со спины она была неправдоподобно красива. Красива, холодна и равнодушна, как северное сияние; теперь, когда это произошло, он понял, что рассчитывать на что-то иное было попросту глупо. Она никогда не теряла самообладания – во всяком случае, в его присутствии – и если уж била, то била наверняка, без промаха. И на его предложение ответила самым оскорбительным для него способом – сделала вид, что ничего не слышала, что его вообще здесь нет, а если и есть, то обращать на него внимание нечего – посидит, соскучится и уйдет... К шлюхам. А может, в Луна-парк.

Он сходил по ней с ума с той самой минуты, как увидел впервые. Он боролся как мог и неизменно терпел поражение: эта женщина неотступно маячила перед ним, даже когда их разделяли тысячи километров и десятки государственных границ. Он никогда не называл эту болезнь любовью, считая данное чувство давней выдумкой поэтов, а себя – достаточно умным и прагматичным для того, чтобы в эту выдумку не верить. Но болезненная тяга к этой женщине, как ее ни назови, была реальностью, с которой он ничего не мог поделать.

– Не понимаю, почему ты так разозлилась, – заговорил он, сознавая, что этим только лишний раз унижает себя, но не представляя, что еще можно сделать, разве что действительно встать и уйти. – В чем дело? Не он первый, не он последний. Неужели он тебе действительно так понравился?

– Что в нем могло понравиться? – неожиданно ответила она. Она говорила, не оборачиваясь, перемежая слова глубокими нервными затяжками. Табачный дым лениво клубился на фоне окна, льнул к стеклу; на сигарете нарос длинный, кривой, готовый в любую секунду отвалиться столбик пепла. – Просто я устала от крови. А это последнее убийство было абсолютно бессмысленным. Он же ничего не знал! А все, что ему было известно, я могла выведать за четверть часа, не пачкая рук. Но ты!.. О, разве ты мог упустить такой случай? Ты хотя бы понимаешь, что ты натворил? Ты просто оповестил ищеек, что мы находимся здесь, в Москве. С таким же успехом ты мог бы отправить им открытку с уведомлением или просто позвонить.

– Ты не права, – возразил он, радуясь продолжению разговора. Пусть презирает, пусть негодует, пусть сыплет обвинениями – что угодно, только пусть не молчит. Пусть говорит, и не просто говорит, а говорит ему, с ним, для него. – Не права, поверь. Он видел тебя, говорил с тобой, он тебя запомнил. Не запомнить тебя невозможно, ты сама это прекрасно знаешь. Проснувшись утром с головной болью и обнаружив, что тебя нет, даже этот болван смекнул бы, что дело нечисто, и предупредил бы своего хозяина. Это ведь несложно, они поддерживали связь по электронной почте. Тот бы лег на дно, сменил электронный адрес, уехал, в конце концов, и что тогда?