Девочка из детства. Хао Мэй-Мэй - Михаил Демиденко

«Да» — самое прекрасное, самое нужное слово на земле.

«Нет» — тоже нужное, потому что без него не может быть «да».

Потом мы молчали, но мы не молчали ни одной секунды. Мы рассказывали друг другу все, что прожили за свою жизнь. Мы торопились рассказать. Мы делились надеждами, мы рассказывали о своем детстве и были безумно рады, что понимаем один другого почти без слов, что мы знаем друг друга всю жизнь. Все, все знаем друг о друге… Это со стороны казалось, что мы молчали или говорили односложные слова. На самом деле мы произносили шекспировские монологи…

Ничего вы не понимаете, люди. Ничего! Разве вы знаете, что произошло с нами? Нет, не знаете. Спросите про это у Мэй-мэй. Она вам тоже скажет, что вы не знаете. И никто не знает…

Мы знаем!

Мэй-мэй.

И я.

И она.

Мы вдвоем.

И еще почка, которая лопнула на дереве…

15

Мы встречались с Мэй-мэй почти каждый день. Даже куст, где мы познакомились, был назван «нашим кустом»..

Мэй-мэй приезжала на велорикше. Оставляла его на окраине города, затем шла к аэродрому пешком.

Я украдкой перелезал через глинобитный забор, который тянулся вокруг летного поля, и, пригнувшись, короткими перебежками бежал к нашему кусту.

Она подходила ко мне и смотрела себе под ноги, не решаясь от смущения поднять голову. Вначале я думал, она побаивается меня, но оказалось, что так она выражала свою радость. Она стыдилась своих чувств. Почему-то в Китае это считается зазорным, так же, как красивая грудь у женщины или стройные ноги.

— О чем ты думала сегодня в двенадцать часов дня? — спрашивал я.

— Ровно в двенадцать?

— Да.

— О тебе.

— И я тоже…

Я не знал, что говорить дальше. Мы молчали. Она была покорна, как виноватый ребенок. А я чувствовал себя мужчиной. Наверное, мужчиной больше всего себя чувствуешь, когда рядом кто-то слабый, доверчивый. Я мог бы броситься в драку со слоном, чтоб только Мэй-мэй продолжала считать меня самым храбрым. Я брал ее за руку и вел по рисовым полям к подъему на плато. Мэй-мэй смелела, говорила робко:

— Пришло письмо, мама пишет, что младший братишка сломал руку.

— Упал с велосипеда?

— Да. Он все время нарушает правила уличного движения. Раньше в Шанхае не было правил. Каждый ездил, как ему вздумается, а теперь ввели: машин стало очень много, но правила не соблюдаются.

— Прицепился к грузовику?

— Мой братишка может…

— Надо написать братишке письмо, — советовал я.

Мы как-то очень быстро добирались до крутых лёссовых склонов. Лезть наверх не было смысла. Потому что там наверняка еще холодно. Мы забирались в узкую щель, заросшую диким виноградом. Здесь было тепло. Все в зелени. Мы ложились на траву и смотрели в небо.

— Прочти какое-нибудь русское стихотворение, — просила Мэй-мэй. Она очень любила стихи.

И я читал ей стихи на русском или украинском языке. По-моему, она хорошо понимала их. Иногда лишь просила перевести. Это было очень занятно — переводить стихи.

Я любил одно стихотворение. Не помнил, кто его автор, но оно мне очень нравилось.

— Что за станция? — «Зима».А в окошке лето.— Что за станция? — «Тайга».А тайги и нету.

Озеро вошло в окно —Синяя полоска.— Где мы едем? — Все равно.Обленились в доску.

Скоро кушать будет лень.Где везут, не знаем,Спим да курим пятый день,В преферанс играем.

— Что за станция? — «Зима».А в окошке лето.— Что за станция? — «Тайга».А тайги и нету.

Выглядел мой перевод приблизительно так:

Это какая железнодорожная станция и как она называется?Эта железнодорожная станция называется «Зима».Но в настоящее время было лето, и если посмотреть в окно,То за окном не было снега, потому что было лето…

А эта железнодорожная станция как называется?Эта железнодорожная станция называется «Большой лес».Но большого леса поблизости совершенно не было видно,Потому что его давно вырубили.

Если я еще сравнительно легко переводил подстрочно смысл первых четырех строк, то восьмую, «обленились в доску», переводил с большим трудом.

— Стали ленивые, как доска, — пытался я импровизировать. — Это значит… Люди сидят в поезде, никуда не ходят, сидят целыми днями и ничего не делают. Понимаешь, что получается в таких случаях? Они ленивые, как доска. Доску если не передвинешь, она сама не передвинется. И люди от лени становятся такими же, как доска. Их надо двигать…

Если мой перевод вообще и мог кому-нибудь доставить удовольствие, так это одной лишь Мэй-мэй.

Мэй-мэй улыбалась. Она как-то по-особенному улыбалась, глядя в сторону, точно отворачивалась. Брала ветку, писала на сухом податливом лёссе четыре строки стихов поэта Танской эпохи Ван Вэя. Он занимался также живописью. Современники говорили, что Ван Вэй «в стихах видит живопись, а в живописи видит поэзию».

Я не знал значения написанных Мэй-мэй иероглифов и много от этого терял. Стих был написан на «веньяне» (древнем литературном языке), а он не воспринимался на слух. В каждом иероглифе заключалась целая картинка, которую я не мог видеть… Но я видел Мэй-мэй, и ее глаза давали мне возможность прочитать то, чего не прочел бы в стихах ни один любитель древней поэзии. В глазах любимой я видел целый мир и самого себя.

В пустынных горах не видно людей,Но слышны их голоса.

Отблеск солнца проникает в глубину леса И солнечные зайчики прыгают на зеленом мху.

Недавно в Ленинградском университете мне удалось найти рифмованный перевод этих стихов Ван Вэя, сделанный покойным академиком Алексеевым:

Я не вижу людейВ опустевших горах —Только эхо ручьяРаздается в ушах.Пронизал глубь лескаСвет обратный опять,И над зеленью мхаСтал он снова сиять…

Странно. Эти стихи написаны 1200 лет назад, но они были написаны про нас с Мэй-мэй. Поэзия бессмертна.

В нашем ущелье тоже не было видно людей, но сюда доносился шум города, гудки паровозов. От земли исходило тепло, радостно светило солнце, а его лучи, отражаясь в ручье, прыгали зайчиком по темной стороне ущелья. Ручей, зайчики и звуки были одно целое…

А мы были стихами всех поэтов всех эпох и времен.

Ведь за всю историю человечества стихи писались только про нас: про меня и мою подругу Хао Мэй-мэй.

А разве не так?

16

Маша первая догадалась, что я что-то скрываю. Она остановила меня около приводной радиостанции и рубанула сплеча:

— Ты что, влюбился?

— Нет, — оторопел я.

— Не притворяйся. Не обманешь.

— С чего ты?

— А мне Жорка нравится. Хотел часики подарить. Невесте купил… «Не обидится невеста, что тебе отдал» Невеста-то, может, и не обиделась бы, я обиделась и вернула. Зачем мне ее подарки? Расчувствовался… Дарят, когда любят, чтоб память была. У меня от матери есть плюшевый медвежонок. Но это от матери. Это не то.

— Ты права, Маша.

— А кто она, твоя?

— Никого у меня нет.

Я почувствовал, что краснею.

— Не бойся… Никому не скажу.

— Я не скрываю.

— Не доверяешь? Вот я Жорку… люблю. Он меня — нет. Но я все равно… Я немножечко счастливая. Самое страшное, когда никакого чувства нет. А если любовь даже безответная — все-таки любовь… Кого-то ждешь, хочешь увидеть.

Хотя Маша и доверилась мне, но я ничего ей не открыл о своей любви. Не мог. Не хотел. Боялся. Боялся, чтоб не сглазили.

Тот дождь я запомнил на всю жизнь. Облака наступали на лощину, в которой лежал город, сталкивались, клубились над самыми крышами домов.

Казалось, если бы поднять землю, перевернуть и потрясти, из нее бы потекла вода. Трава и деревья набухли влагой, река наполнилась дикой яростью, взбунтовалась. Она ревела и прыгала меж низких дамб, как акула на мелководье.

В здании клуба на сцене стоял стол. Над столом висел портрет Мао Цзэ-дуна.

К столу вышел ведущий собрание, вынул из кармана свисток. Свистнул пронзительно.

Все присутствующие поднялись со своих мест.

Ведущий повернулся к портрету председателя Мао, низко поклонился ему. Присутствующие в зале сделали то же самое. Портрету Мао кланялись не только на собраниях, но и на свадьбах, и на всех других торжествах.

Еще раз прозвучал свисток.

Все сели. Собрание началось.

В мире существует много разновидностей заседаний и собраний: производственные, хозяйственные, летучки, пятиминутки, конференции, симпозиумы, митинги, чествования, общие собрания и прочие и прочие.