Любовь, только любовь - Жюльетта Бенцони

Окончательно успокоенный надежностью такой охраны, Матье дремал, покачиваясь в седле. Погруженная в свои мысли, Катрин попыталась возродить в памяти суровый образ рыцаря. Его лицо в минуту нежности. Стремительность, с которой все вдруг изменилось, пьянила, как вино. Чтоб обрести надежную почву под ногами, нужно скорее вернуться домой, в круг повседневных дел, к привычным милым лицам мамы, сестры и, конечно же, Сары – Сары, что читает в ее сердце как в раскрытой книге и как никто знает мужчин. Боже, как ей хотелось видеть Сару! Торопить всех, без устали стегать мулов, пока вдалеке не покажутся стены Дижона! Домой, домой!

Но под неспешным мулом дороги Фландрии тянутся и тянутся бесконечно…

Мессир Гарен

В церкви Дижонской Божьей Матери шла утренняя служба. Хотя яркое июльское солнце давно осветило шпили города, здесь по-прежнему было темно и сыро. Узкие стрельчатые окна и в обычные дни пропускали не много света, а сейчас их к тому же до половины завесили черным бархатом. Повсюду плескались темные полотнища: на церквах, на фасадах домов. Уже неделю вся Бургундия носила траур по своей безвременно скончавшейся герцогине Мишель Французской. Она умерла 12 июля во дворце Гента; поговаривали, что причиной тому – подосланный яд.

Пополз слух, будто ее ужасная мать, Изабелла Баварская, приставила к ней мадам де Виевиль и что дама эта и отправила герцогиню в мир иной. А все потому, что злобная королева терпеть не может своего сына Карла и всячески препятствует его сближению с зятем, тогда как Мишель старалась их примирить.

Узнав о случившемся, герцог немедленно отправился в Гент, оставив в Дижоне управительницей свою мать, Маргариту Баварскую, кузину Изабеллы и ее злейшего врага…

Вот о чем думала Катрин, стоя на коленях рядом с Лоизой. Бедной девушке казалось, что молитвы сестры никогда не кончатся. Со времени их переезда в Дижон Лоиза с неизменным рвением молилась перед статуей Черной Божьей Матери, такой древней, что никто уже не знал, откуда она, и называли-то ее по-разному: одни – Божья Матерь Помощница, другие – Божья Матерь Утешительница. Перед ее печальным ликом, едва различимым в тусклом мерцании свечей, и суровым ликом младенца Христа простаивала Лоиза часами, вознося слезные молитвы. Чтила Божью Матерь и Катрин, но столь длительные предстояния едва выдерживала, участвуя в них лишь для того, чтобы сделать сестре приятное и спастись от ее желчных поучений.

Чудовищно переменилась Лоиза.

Катрин с трудом узнавала в сварливой старой деве, выглядевшей много старше своих двадцати семи лет, ту нежную отроковицу, которую отец ласково называл «наша монашенка».

Вначале с ней творилось что-то странное: она расцарапывала в кровь свою грудь, забивалась в темный угол, никого к себе не подпускала, в ответ на уговоры домашних только выла и металась. Раздирала одежду, сыпала в рот горсти золы и только спустя немалое время стала есть заплесневелый хлеб, запивая гнилой водой. На теле она носила волосяной пояс, усеянный шипами. Шипы впивались в нежную кожу, раздирая ее до ужасных язв. Однажды Жакетта чуть не умерла со страха, услышав, как дочь в исступлении умоляет замуровать ее в стену.

Много ночей потом провела бедная Жакетта в слезах и молитвах, когда же ей удавалось на краткий миг забыться тяжелым сном, она неизменно видела один и тот же невыносимый кошмар: Лоиза в грубой полотняной рубахе стоит на камнях, а вокруг нее каменщики неторопливо возводят стену… Стену, которая навеки отъединит ее от всех живых. Там, внутри, она всегда будет стоять на коленях, там ее будет терзать свирепый холод, иссушать жара: в узкую щель, через которую будет проникать к ней воздух, добрые люди станут подавать ей молоко и хлеб…

Страшный, вечно темный колодец!

Катрин помнила, как среди ночи дикие крики матери будили весь дом. Домашние бросались к ней на помощь, люди в соседних домах испуганно крестились, одна Лоиза оставалась неподвижной, казалось, у нее уже нет сердца.

Она чувствовала себя до такой степени оскверненной, что обходила все церкви стороной, не смея к ним приблизиться, не смея смыть тяготивший ее грех покаянием и молитвой. Так прошел год…

Но вот осенью 1414 года к ним во двор зашел разносчик, и, после того как женщины накупили у него всяких мелочей, иголок, булавок, он присел немножко отдохнуть перед дальней дорогой. Разговорились. Оказалось, что он идет с севера. Слово за слово, и рассказал разносчик, что Кабош с его ребятами укрылся было в Бапоме, но туда, к несчастью, вскоре нагрянули арманьяки, окружили город, ворвались в него, переловили кабошаров всех до единого, вздернули Симона-живодера повыше да на короткой веревке, а с ним и многочисленных его сподвижников.

У торговца мурашки пробежали по спине, когда в ответ на его речи раздался жуткий, нечеловеческий смех – смеялась высокая светловолосая девушка, до этого жадно слушавшая каждое его слово.

С этого дня Лоиза изменилась. Она дала себя одеть, правда во все черное, и если не сняла власяницу, то по крайней мере уже не заговаривала о стене. Всю следующую пятницу она постилась и наконец отправилась в церковь, где долго, истово молилась Божьей Матери. Потом исповедалась и причастилась. Жизнь ее проходила теперь в непрестанном умерщвлении плоти и покаянии, но все-таки теперь она жила.

– Скоро она вернется к прежним мыслям и уйдет в монастырь, – качала головой Сара.

В монастырь, однако, Лоиза уходить не собиралась. Она потеряла свою девственность. Что же теперь посвятить Богу? Хоть она и вернулась в лоно церкви, но находиться среди истинных христовых невест достойной себя не считала.

Отвращение к себе Лоиза перенесла и на весь род человеческий. Соседи удивлялись как ее строгой набожности, высокой добродетели, так и сквалыжности характера…

…Между тем рассеянный взгляд Катрин привлек высокий худощавый человек, опустившийся на скамейку рядом с ними и замерший со скрещенными на груди руками в возвышенной молитве. Высоко поднятая голова и открытый взгляд говорили, что он беседует с Господом на равных, безо всякого смирения и даже дерзко. Девушка удивилась, увидев его здесь в столь ранний час.

«Подумать только, – рассуждала она, – и день-то сегодня будничный, а мессир Гарен де Бразен, хранитель всех сокровищ бургундского двора, и среди прочего герцогской короны, Гарен де Бразен – почетный оруженосец его светлости, разумеется, не носящий за герцогом никакого оружия, но почитаемый всеми за высокий титул, самый богатый человек во всем Дижоне, что посещает церковь разве что по воскресеньям и большим праздникам, молится с утра пораньше!»

Девушка знала его в лицо, поскольку не раз видела на улице и в лавке дяди. Мужчина лет сорока, высокий, худой, но широкий в кости, с резковатыми чертами лица и профилем античного императора, он казался бы красивым, не будь его губы столь тонки, а складки возле них столь жестоки и насмешливы. Узкий рот его на гладком, чисто выбритом лице казался шрамом от сабельного удара. Черный бархат с приколотым сверху золотым образком святого Георгия окутывал его голову и шею темной тенью, подчеркивая белизну кожи. Левый глаз закрывала повязка. Мессир Гарен потерял его в шестнадцать лет в битве при Николапе. Он сопровождал Иоанна Бесстрашного, бывшего тогда еще графом Неверским, в безумном крестовом походе против турок. Граф заметил юношу и приблизил к своей особе. С тех пор благосостояние Гарена росло с каждым днем.